– Как жизнь молодая? – Анна Лазаревна по-приятельски тюкнула близстоящего Пилихарча мягким широким кулаком в брюхо; ей была свойственна тысячекратно преизбыточная бодрость.
С Титаренко же они веским образом перекивнулись, как люди друг о дружке превосходно осведомленные, но не видящие нужды постоянно вдаваться в подробности знакомства.
Сын доктора Мирельзон, Герка, некогда учился со следователем Александром Ивановичем в одном классе, а сама Анна Лазаревна принимала участие в работе родительского комитета.
Когда помер от какой-то инфекции в мозгу и печени ее муж, весь класс повели на похороны крохотного вспученного тельца заместителя главного инженера, чью ярко-желтую носастую голову показывали издали, запретив приближаться к гробу: Мирельзон был после смерти заразный, как при жизни – секретный.
«Спи спокойно, дорогой Яков Вениаминович, – негромко прочел сослуживец. – Пусть будет тебе пухом наша родная советская земля»; и тотчас же Анна Лазаревна с надсадою, но без выражения закричала: раз, другой, третий, – а маленький субтильный Титаренко весь сотрясся от понимания смысла происходящего.
По приезде доктора Мирельзон пакет с мертвецом перетащили поближе к центру помещения, зажгли висящие под куполом лампочки; Пилихарч и Белодедко отвернули углы конвертоподобно сложенного материала.
Поскольку труп все равно находился вне места обнаружения, Титаренко предполагал – после того, как узнается, где более или менее точно валялся покойник, – сделать задним числом пару ориентирующих снимков, уже со вспышкою. Теперь же он разнял струбцины штатива, на котором сидел «Зенит-Е» с объективом «Индустар-50», и произвел шесть щелков: полный рост, фас, правый и левый профиль, правый и левый полуоборот.
Основное впечатление на следователя Александра Ивановича произвела пиджачная пара, принадлежавшая покойнику: неравномерного, черновато-бурого цвета, в белесых плесенных пятнах и подтеках, мокро-прелая, так что при расстегивании петли разлезались под пальцами. Брюки были с манжетами, а также с боковыми затяжниками на металлических лапках, и, как ни осторожничали над ними Белодедко с Пилихарчем, сразу поехали в шаговом шве. Черный короткий галстук не повязывался, а держался на резинчатой тесьме с пряжкою. Рубаха состояла из хлипких проточин в бумажной кремовой ткани.
Достигли белья – по видимости очень теплого, шерстяного, насквозь вытлевшего подмышками и в промежности.
– Этот, блядь, год через кальсоны хезал, – не стерпев напряженного немого копошения, разрядился Пилихарч.
Под нижнею сорочкою трупа отыскался серебряный лазоревой эмали крестик на мельчайшей цепочке, которая при снятии оставила темный оттиск на коже; штуку поместили в целлофановый конвертик для микрочастиц.
По роду своих занятий Титаренко очень знал непостижимую легкость перевоплощения жизни в смерть – и практически совершенную невероятность обратного хода.
Двадцатитрехлетним гаишником он множество раз наблюдал, как бригада скорой помощи, делая пострадавшим добросовестное искусственное дыхание, буквально ссаживала им шкуру на груди и боках, а иногда ломала ребра, что после выяснялось при вскрытиях; обуянные пароксизмом ожесточенной инерции, санитары продолжали тискать перевоплощенного, казалось, ожидая, что он не устоит – и подпишет, будто воскрес.
Реанимация длилась до тех пор, покамест пришедший к окончательным выводам врач не расталкивал мятущихся над бездыханным пинками; наклонясь, он сдавливал покойнику глазное яблоко большим и указательным пальцами, от чего зрачок уплощался до вертикальной черты да так и застывал.
После чего можно было начинать работу, простоту которой полагалось держать друг от друга в секрете.
Ни в чем не расходясь со всегдашним обыкновением, даже первичный осмотр придал ситуации относительную ясность. Покойник, скорее всего, был
Памятный на исподвольные, то ли из литературы, то ли из наблюдений за состоянием мiрового эфира отобранные сведения, обознанный во многих необязательных, но любопытных вещах, Титаренко сложил в уме перестроенный под бухгалтерию храм, расковырянное вкруг него кладбище, обнаруженный на нем труп православного
Осмотр между тем продолжался.
– Ты ж у нас мировой парень, индрерд [5] , – едва слышно причитала Анна Лазаревна, ворочая с помощью Пилихарча грязно-гипсовое, со скукоженным в орешек срамом, тело. – Ты ж у нас мировой фониквас [6] , где ж тебя угораздило…
– Труп мужчины, – полувопросительно обратился Титаренко к доктору Мирельзон, вновь присевши к наброскам протокола.
