Гостям служила официантка Розка – прежде парикмахерша, сохранившая приятный навык склоняться над сидящим клиентом по касательной, то справа, то слева, так что он невольно оказывался под милым грузом Розкиных сбитно-весомых удлиненных
Буфетчица Рая Мищенко – угластая сорокалетняя одиночка – разметывала тарелки по цементному с мраморною крупкою прилавку; мокрая посуда с урчанием совершала восьмерчатые крены, балансируя на бордюре поддонца, и, дребезжа, утихомиривалась.
– Ну так что же мы с вами дальше теперь будем делать, товарищи подавальщицы?! – время от времени вскрикивал Пилихарч, откидываясь передохнуть от Розкиной плоти.
– Прошу не обзывать! – подначивала его истошным уркаганным голосом Рая Мищенко. – Мы не в-по-давальщицы, а честные женщины.
– Ой, Райка, дура, ну чего ты такая, – обворожительно фарисейничала Розка. – Заставляешь гостей себя скованно чувствовать.
– Не возбуждает, – скорбно отрицался Толя Пилихарч. – Нас возбуждает только одна нежность… Только чтоб все было нежно! – молил он и грозился дерзкой похабнице. – Немного нежности! – и он вновь подтягивал Розку за бока, вминаясь растроганным лицом уже в самую ее ижицу.
– Будем что-то дополнительно кушать-пить?
Как всегда в подобных случаях, следователь Александр Иванович был одержим горькою ревностью – ревностью к неприхотливой чужой вольнице, даже глотка от которой ему никогда не удавалось заполучить, с какого боку не пристраивайся.
– Вина можете взять по бокалу, – отозвалась буфетчица. – Есть тут такой знаменитый сорт, все дамы его сильно любят. Только унюхают, так сразу всей кучей налетают. Что-то я подзабыла, как он называется…
Один из понятых в восторге затараторил: херес, херес! – но Титаренко, с лязгом зашвырнувши в судок нож да вилку, настоял на своем, и ужин пришлось подсечь на взлете.
За рулем по-прежнему устроился Толя Пилихарч: он трезвел тотчас же, едва исчезала возможность хмельного времяпрепровождения.
Фары наискосок осветили васильковый дощатый павильон, отчего каждый пупырышек на его покраске исторгнул из себя растяжную спицевидную тень, – и в мгновение, когда машина уже выворачивалась к трассе, следователь Александр Иванович кучно воспринял некую макабрическую сцену в духе Бодлера, содержащую подлый и совершенно понятный ему одному намек: большой темный пес-голован терзал с живота маленькую гибкую падаль – то ли котенка, то ли кролика, – и тельце это, казалось, притворно противилось усилиям головановых мыщелок: оно с жеманною неохотою откидывало лапки, отнекивалось балдешкою, просило не будить, оставить в покое, а само запросто давало, подмахивало, подставляясь пахучими тайниками тянущим из стороны в сторону клыкам.
Смертельная обида лупанула из глубинных червоточин личности Александра Ивановича, и он последнею сверхтотальною мобилизациею резервов не допустил появления слабины на поверхности: так воспитанные детишки, корчась, удерживаются, чтоб не обмочиться.
Машину ахнуло на выступе грунтовки, отчего раззявился бардачок и на Титаренку посыпались скомканные квитанции, путевки, талоны, старые и новые ветошки, спичечные коробки и другая близкая к сору всячина. «Волга» остановилась, чтобы проще было подобрать разбросанное. Возился в основном один Толя Пилихарч; понятые на заднем диване практически никакой услуги оказать не могли. Главные хлопоты доставила следственной группе жестяная баночка из-под монпансье, которую поколения сотрудников постепенно наполняли винтиками, шайбами и медною мелочью. Пилихарч принял от понятых собранные ими на своем участке катучие предметы, добавил к ним собственную добычу, но и совокупные их находки не составили и половины от прежнего количества. «Люди гибнут за металл, бля, за металл, – напевал оперативник, занимаясь дурною работою. – Сатана там правит бал, бля, правит бал…»
Следователь Александр Иванович несколько сполз по сиденью, оставаясь непоколебимо и резко в профиль. Он знал, что в нескольких десятках метров от автомобиля продолжают возиться гадостные лемуры, перемигиваясь и кивая в его направлении, – и поэтому никак нельзя дать им понять, что он так ошеломительно и жалко подранен.
Схематичная деревянная птица кукушка недвижимо торчала в своих воротечках: устройство ее постоянно ломалось, и чинить его Титаренкам надоело, тем более что сами часы ходили вполне исправно.
