— Из слов генерала Маршалла я понял, что вы являетесь подопечной парламента, госпожа. Вы довольны этим положением? — Его голос был резким и неблагозвучным.
— Я бы предпочла оставаться дочерью своего отца, сэр, — ответила Джинни тоном, лишенным всякого выражения. Она не добавила: «или женой своего мужа», поскольку это было бы ложью, хотя и придало бы больший вес ее словам.
Кромвель задумчиво посмотрел на своего нового генерала, который устремил неподвижный взгляд куда-то вдаль.
— У парламента нет привычки бросать на произвол судьбы сирот этой войны, — сказал он, — даже когда эти жертвы — наши враги, госпожа Кортни. Генерал Маршалл поступил правильно и проявил сострадание.
— Уверена, что все так, как вы и говорите, — ответила она ровным голосом. — Едва ли я могу спорить.
— Что ты намерен делать с ней, Алекс? — Кромвель, оставив попытки убедить пленную в правильности позиции парламента, обратился к ее покровителю.
— Вы имеете в виду сейчас? Или в дальнейшем? — выговорил сквозь зубы Алекс, не скрывая своего раздражения вызывающим поведением Джинни.
Суровое выражение лица лейтенант-генерала слегка смягчилось.
— Оставляю детали вам, генерал. Уверен, что это дело вам по плечу… Так что вы говорили, господин Мэйдстоун? — коротко кивнув Джинни, он отвернулся и возобновил начатую ранее беседу со своим вестовым и членом парламента Джоном Мэйдстоуном.
— Я же предупреждала тебя, — возбужденно прошептала Джинни Алексу, на лице которого застыло ледяное выражение. — Мой отец погиб, воюя против этого человека; чего же ты ждал от меня?
— Я ожидал хотя бы простой вежливости, — перебил ее Алекс.
— Я и была вежлива, — упорно стояла на своем Джинни, — только сказала правду. Если Оливеру Кромвелю она не нравится, значит, он еще больший глупец.
— Ладно, к счастью, ничего страшного не произошло, — сказал он со вздохом. — Ты вообще-то ни в чем не виновата, но чувство самосохранения у тебя совсем не развито, моя дорогая Вирджиния. Если бы захотел, Кромвель мог бы поместить тебя в какую-нибудь преданную семью где-нибудь в глуши, и там бы ты и осталась.
— Не думаю, что ты сам веришь в это, — сказала Джинни, скрывая облегчение от того, что он перестал сердиться. — Не верю, что я вообще бы там осталась.
Алекс невольно хмыкнул.
— Да, мне тоже в это не верится, моя находчивая мятежница. Давай последуем за остальными к обеду.
Гости уже рассаживались за длинными столами в банкетном зале, слуги вносили блюда, когда Алекс и Джинни вошли туда; воздух в зале был пропитан тяжелым запахом духов и острой еды.
— Я не сяду на возвышении, — сказала Джинни, увидев, куда он ведет ее. — Это чересчур, Алекс. Не хочу, чтобы на меня таращились.
— Будь я проклят, если сяду обедать в другом месте, — заявил генерал Маршалл, младший сын графа Грэнтема. — А ты, если желаешь, можешь устроиться внизу.
Джинни не пожелала и была вынуждена, сжав зубы, терпеть, когда он усаживал ее за стол на помосте, где обедали приближенные Кромвеля и самые влиятельные члены его окружения, возвышаясь над остальной толпой. На нее обращали внимание, но Алекс, к ее облегчению, не предпринял попытки вовлечь Джинни в беседу с другими сотрапезниками, представляя ее только тогда, когда это было крайне неизбежно. Предоставленная самой себе и довольная этим, она могла наблюдать за собравшимися, сколько ей заблагорассудится, не скрывая своего презрения. Ее тарелка была доверху полна мясом жареного кабана, в бокал постоянно доливали бургундского вина, и, не найдя лучшего занятия, Джинни рассеянно поглощала еду. Когда Алекс помог ей встать по окончании обеда, ее ноги почему-то стали совсем ватными.
— Отведи меня в гостиницу, — торопливо прошептала она.
— Что такое? — встревожено посмотрел на нее Алекс.
— Жареный кабан, — с трудом выговорила она. — Мне от него плохо.
— Не столько от кабана, сколько от бургундского, — пожурил Алекс. — Я считал, что ты более воздержанна.
— Ах, перестань злорадствовать, — взмолилась Джинни, повисая на его руке. — Мне было так скучно, я даже и не заметила.
Алекс пощелкал языком с упреком, но когда увидел, что ей действительно плохо, прекратил дразнить и вывел ее на свежий воздух.
— Вот так лучше. — Джинни глубоко вздохнула. — Но у меня так кружится голова!
— Ты должна научиться пить, детка. Счастье, что здесь нет Дикона, чтобы отомстить тебе за то, как ты смеялась над ним сегодня утром. Мне, похоже, суждено укладывать в постель подвыпивших юнцов. — Алекс смеялся, но руки его надежно держали ее, почти неся по улице.
— Это только оттого, что в последние четыре года я отвыкла от такой роскоши, — попыталась обрести утраченное достоинство Джинни. — Сегодня парламент армии, а не роялисты, живут шикарной жизнью, а мои голова и желудок уже отвыкли от нее.
— Да, тогда это действительно все объясняет, — серьезно согласился он, и Джинни хихикнула, совсем по-детски; раньше он никогда не слышал от нее такого смеха. «Жаль, если его можно будет слышать только под влиянием бургундского, — подумал Алекс, — но ведь у нее было мало причин для такого смеха, когда ее детство так резко оборвалось».
