Екатерина Ивановна с трудом поднялась с постели, прошла по стенке, едва добравшись до ванной, сунула голову под кран с горячей водой, а потом, содрав ночную рубашку, направила на сухонькое, старческое тело душевой шланг. Слегка омывшись, она встала на корточки и поползла назад в комнату, оставляя за собой водяной след. Сил взобраться на кровать уже не было, и старушка, стянув ватное одеяло на себя, легла на прикроватный коврик, закрыв глаза. Обрывки воспоминаний смазанными картинами детства и студенческих лет пронеслись в голове, потом резкая боль сковала тело, и старушка погрузилась в черноту. Очнулась она от крика внучки:
— Валера, сама там подотру! «Скорую», срочно!
Екатерина Ивановна жестом попросила Тому наклониться поближе и тихо прошептала:
— Не надо «скорую». Хочу умереть дома. Деньги на похороны в паспорте. Милая моя, я тебе не успела рассказать, под матрасом рукопись очень хорошего человека, мы выросли вместе в Парбиге, любили друг друга в молодости, но не судьба! — Улыбка пробежала по морщинкам щек, глаза резко открылись, сделались небесно-синими и начали медленно затухать.
— Нет! — Закричала девушка и прижала к себе легкое, бездыханное тело. Рядом, опустив голову, стоял Уманов.
За поминальным столом в железнодорожной столовой народу было немного, несколько пенсионеров-учителей, с которыми проработала Екатерина Ивановна в одной школе ровно четверть века, три старушки соседки, да Уманов с Тамарой, которая от горя не слышала речей. Перед глазами стояли мерзлая яма, в которую пьяные могильщики чуть было не уронили гроб; черная ворона, косившая глазом с красной звездочки железного памятника; мокрый снег, хлопьями оседающий на погост. Валера пододвинул стопку водки и попросил выпить. Тамара глотнула, горечь обдала горло, и слезы покатились из глаз.
— А ты поплачь, милая, поплачь! — Седенькая бабуля нежно погладила девушку по голове. — За нее не думай, бабушка твоя хороший человек, потому в третий день по писанию Господь примет свою рабу Божью Екатерину! Да и в церковь завтра сходи, свечку поставить надо за упокой души! — Соседка перекрестилась и замолчала. Старик напротив, махнув залпом стопку водки, громко возразил:
— Ни к чему это, молодежь к богу не повернуть теперь. Они коммунисты и комсомольцы навсегда!
— Время покажет, оно всё расставит на свои места, может, и не при нашей с вами жизни, но безбожие хуже, чем вера в «Моральный кодекс строителя коммунизма!» — Тома резко встала и пошла на выход, в конце стола она обернулась, склонила голову и произнесла:
— Благодарю соседей, бабушкиных друзей за то, что проводили в последний путь, извините! — Валера вскочил и бросился за девушкой. До дома они шли по железнодорожным путям молча. Каждый думал о своем.
— Зайдешь? — Тома подняла свои удивительные глаза. Валера отвел взгляд, потоптался и промолчал. Он хотел остаться с ней, возможно, и навсегда, но останавливало его всегда чёткое понимание того, что Сможенкова другая, отличная от других однокурсниц, которые просто хотят замуж.
— Поздно уже! — Уманов снял перчатку и протянул руку.
— Спасибо тебе! Ты настоящий друг, да и одна хочу побыть. — Девушка пожала сухую, жесткую ладонь. — До завтра, может, в церковь вместе сходим?
— Хорошо, завтра в 10.00 у тебя, а потом ко мне, мама накормит воскресными блинами.
Ноги сами привели Уманова в ресторан. Душа саднила от непонятных чувств к девушке, неготовностью к очередному экзамену из-за происходящего во все эти три дня. Всю организацию похорон пришлось взять на себя. На курсе эта стерва Эйснер, как староста, отказалась помогать со словами: «И ты доиграешься с этой антисоветчицей!»
Придя домой, Тома взяла со стола рукопись, которую обнаружила случайно, перестилая постельное белье на кровати Екатерины Ивановны ровно за день до её кончины, но, так и не успев прочитать, потому что пришел Валерий. Девушка устроилась поудобнее с ногами на диване, открыла тетрадь, из которой выпала фотография. Подняв её с пола, Тома обмерла. С фотографии на неё смотрели молодая девушка с веткой сирени и чубастый парень в белом костюме. Она развернула фото, на обратной стороне надпись: «Ветка сирени упала на грудь, милая Катя, меня не забудь». И подпись: студент Варенцов.
За столом, покрытым зеленым сукном, в клубах сиреневого табачного дыма сидел партийный актив деревни Крыловка. Новый пятистенок с крытым двором, в котором располагались конюшня сельского совета и склад с мукой, охранялся часовыми. Казарма караульного взвода Сиблага, длинный барак в одну большую комнату с двухъярусными нарами до низкого бревенчатого потолка, располагалась в доме напротив, утопающем в крапиве и лопухах. По пыльной улице тащилась скрипучая телега. Склонив почти до земли голову, лошадь, храпя, тянула воз, загруженный осинником. Стройная баба в фуфайке яростно нахлестывала взмокшую холку потной клячи.
Долгих распахнул окно и заорал:
— Сука, государственно коня хочешь на котлеты пустить?
