— Да, трагедия могла быть колоссальная, — Старов представил чудовищные взрывы на катерах, которые могли привести к детонации снарядов артиллерийских складов базы. Картинка покореженных антенн от падения обломков крана на эсминец или крейсер, гарь, убитые и раненые — все это кадрами кинофильмов пролетело в голове.
— Вано бросился к рычагу бомбосбрасывателя, конечно, понимая, что в первую очередь на горящей посудине необходимо избавиться от опасного груза — больших глубинных бомб. Механизм не действовал, видимо, заклинило от бомбежки. Балкон открывай. Душно. Точно, погода изменится. — Кузин встал на величину своего богатырского роста и помог другу справиться с верхним шпингалетом давно не крашенной балконной двери.
Свежий воздух заструился по ногам, побежал по довоенному старому кожаному дивану и устремился к низкому потолку, лаская по ходу на стене две фотографии. Та, которая больше, в рамке, с изображением молодого чубатого Виктора Ивановича, а рядом с ним, видимо, супруга — курносая девушка с уложенной косой на голове и комсомольским значком в лацкане подретушированного коричневого пиджака. Та, которая поменьше, самодельная, с веселыми лицами трех краснофлотцев на фоне круглой колонны памятника затопленным кораблям другой обороны легендарного Севастополя. В 1855 году, ровно сто лет назад, вице-адмирал Нахимов затопил корабли флота, чтобы не дать возможности прорыва со стороны моря.
— Как тебе три флотских пижона?! Справа Голубец. — Старики усаживались за стол, и Кузин, поглаживая шкиперскую бородку, ждал, когда его приятель разольет остатки водки.
— Бравые моряки. — Виталий встал из-за стола. — Дорогие Иван Тимофеевич, Виктор Иванович, низкий вам поклон за то, что сохранили мир, восстановили из разрухи страну, за то, что дали моему поколению учиться и жить, я вам доложу, в самое светлое время.
— Спасибо, сынок. — Босов засуетился, подкладывая консервы прямо из банки, на которой значилось «Бычки в томате».
— Бомбосбрасыватель не сработал, и что тогда? — Старов все равно уже опоздал на все встречи и бизнес-совещания, поэтому решил дослушать историю про краснофлотца Голубца. Жаль, уйдут последние старики и не заменить ни книгами, ни новыми информационными технологиями по силе восприятия рассказы о Великой Отечественной войне. Что носиться с национальной идеей! Вот она, перед вами, господин Президент. Перепишите голоса стариков; наснимайте документальных фильмов с живыми воспоминаниями; проявите политическую волю и на государственном уровне, а не на уровне самодеятельных поисковых отрядов (большое вам спасибо за это, ребята — зам. автора!), найдите и захороните все останки погибших; придите в каждый дом ветерана и закрепите за ним предпринимателя, снизив за это с него бремя административной нагрузки, да покажите все это на весь мир!
— Голубец начал сбрасывать за борт бомбы, таская их на руках. — Спокойно ответил Кузин, ловко орудуя одной рукой, открывая всем по бутылке пива.
Виталий удивленно поднял глаза на старика.
— Да, именно так, — вторил фронтовому другу Босов, — Иван хороший спортсмен был. Представляется мне, что тяжело, видимо, Ване пришлось с первой бомбой, она ведь, дура, килограмм под сто. Дальше у него пошло дело. Все в дыму, пламя к ногам приближается, ад кругом настоящий, а он бомбы, что деток малых на руках через весь корабль проносит и за борт! Тут погреба на охотнике рванули, Ивану осколком зубы повышибало. — Старик горько вздохнул. — Ветер с бухты дым относил, дальномерщики с эсминца в окуляры эту схватку с пожаром видели, потом рассказывали. Покончив с большими бомбами, Вано спрыгнул на бон, на минуту прилег, чтобы отдышаться, да рот промыть. Дальномерщики говорили, что не лицо, а месиво сплошное, только глаза целыми остались. Видимо, тогда он и заметил, что огонь подбирается к водолазному ботику. Голубец отдал швартовы и отпихнул ботик ногой. Не пойму, на кой ему, раненному, еще и с ботиком пришлось возиться. Может, насосом подачи воды хотел воспользоваться, чтобы пожар тушить, да не смог. Виктор, как думаешь?
— Ботик единственный на всю базу целым оставался, с него накануне собирались водолазов мне под кран заводить. Трюма водой заполнялись, и кран устойчивость терял, а начальник особого отдела на меня зуб имел и уже бумагу в особый отдел флота накатал, что я вредитель, сознательно кран из строя выводил. Расследование началось. Вот, если бы ботик сгорел, тогда и мне крышка, хлопнули бы у волнореза, «мама не горюй». — Виктор Иванович дополнил рассказ так просто, словно речь шла не о человеке — краснофлотце Босове, а о роботе, запрограммированном на самоликвидацию. И добавил, словно оправдывая неведомого особиста: — Что, брат, поделаешь, война.
— Выходит, он и тебя тогда спасал?! — Иван Тимофеевич нахмурил пепельные брови, — почему раньше молчал?
— Выходит так, а молчал, потому что тема с душком, и чего ее ворошить, коль капитан Злабин — особист нашей бригады погиб в бою на Сапун-горе. Давай лучше про Вано докладывай! — Рассердился Босой.
