В день операции я не волновалась вообще. Мне даже хотелось, чтобы мне поскорее дали наркоз, и я отошла от реальности. Арнольда я не видела. Мне дали наркоз. Мне сказали, что операция будет длиться около часа, но этот час провел для меня за одну секунду, в которую я ничего не заполнила, как будто закрыла, а потом открыла глаза. Я чувствовала жжение в висках и сильное головокружение. После операции в палату ко мне подошел Арнольд и, взяв меня за руку, сказал, что всё прошло идеально, а теперь мне надо немного поспать, чтобы побыстрее восстановиться. Когда Арнольд ушел, то медсестра, ставя мне капельницу, сказала, что мне очень повезло, что сам Арнольд Торн-Коннор делал мне операцию. Она говорила о нем с придыханием. Впрочем, я не придала этой информации большого значения, потому что для меня на тот момент было намного важнее поскорей провалиться в сон, чтобы как можно меньше думать о том, кто я теперь, и что меня дальше ждет.
Реабилитация была болезненной, я очень тяжело отходила. И всё это время со мной был Арнольд, он поддерживал меня, говоря, что скоро все будет совсем хорошо. Единственное сомнение у него вызывала моя правая рука, она почти не двигалась. Я ни с кем не хотела говорить о своей прошлой жизни, даже с самой собой. Поэтому, когда Арнольд зашел и спросил меня готова ли посмотреть на себя в зеркало, я согласно кинула. Я не понимала, почему они так тщательно берегут меня от зеркал, ведь мне действительно было всё равно. Я уже потеряла руку, какая разница, как я выгляжу, если я не смогу выйти на сцену, которая была для меня всем.
Когда я согласилась, Арнольд подошел ко мне и повел за собой.
– Пойдем со мной, – сказал он, и в его голосе я почувствовала уверенную твердость.
Я не сопротивлялась. Мы шли по больничным коридорам, точнее даже не шли, он вел меня, но не потому, что было идти тяжело, а потому что была ведомой. Меня как будто бы не было, все было в тумане.
Он завел меня в большой зал. Наверное, там собирались консилиумы и шли конференции, он подвел меня к стене, на которой было огромное зеркало от пола до потолка. Я увидела себя сразу всю, это было неожиданно. С удивлением я посмотрела на свою голову, из которой смешно вырастали волосы, торчащие в разные стороны.
– Прикольно, – сказала я. – Если б рука двигалась, то было бы совсем норм, – с усмешкой добавила я.
На самом деле мое отражение в зеркале меня не пугало, хоть оно было жалким. Было видно, как сильно я изменилась, ведь последний раз я себя помнила в сценическом платье, здоровую и молодую. Я бы непременно расплакалась, если бы хотела испытывать чувства. Но я не хотела. Я просто смотрела на себя как на другого человека. Мой лицо стало худым и бледным, оно сильно осунулось, обнажив мимические морщины, которых я раньше не замечала, мои тонкие руки стали еще тоньше, а вот шрамов было не видно. Только легкая повязка на голове свидетельствовала о том, что была операция.
– Ну что, ты готова начать новую жизнь? – жизнеутверждающе спросил он.
И я почему-то ответила:
– Да, готова.
Хотя на самом деле это было неважно.
Арнольд опекал меня как мог, когда реабилитация отнимала у меня все силы. Со мной занималось много специалистов, но они почти не разговаривали со мной, не спрашивали, что я чувствую. Друзей у меня тут не было, хотя я точно знала, что кроме меня тут еще были пациенты, иногда я видела их из окна, покрытого решетками, опять же для моей безопасности. Мне объяснили, что все пациенты здесь тяжелые, поэтому разделены по блокам и изолированы друг от друга. Единственным, кто общался со мной, был Арнольд, иногда он мог прийти и поговорить со мной. В какой-то момент я поняла, что жду, когда он придет, потому что изоляция мне явно шла не на пользу.
Сейчас вспоминая то свое состояние, я могу сказать, что действовала как будто под гипнозом. Мне странно вспоминать, как Арнольд вошел в мою палату и спросил, что я собираюсь делать дальше. Он имел в виду мое будущее. Я не знала, что ответить ему, потому просто растеряно посмотрела на него. Тогда он сказал:
– А почему бы тебе не перебраться ко мне?
– К вам? – переспросила я, даже не поняв, что он уже перешел на ты.
На самом деле я бы в том моем состоянии согласилась на все что угодно.
– Хорошо, – кивнула я, даже не спросив, куда он предлагает мне перебраться и что я там буду делать.
Для меня, когда-то свободолюбивой женщины, такое поведение было не характерно, но я не задумывалась об этом. В моей голове почему-то было пусто, а если и возникали мысли, то они были скорее о музыке, потому что все чаще и чаще в моей голове играла та песня, которую я хотела записать. Я правда не знала зачем, ведь все равно ее уже никто, кроме меня не услышит.
***
