Возможность острова полностью

Я – предал. Я ушел от жены, как только она забеременела, я отказался заботиться о собственном сыне, меня не взволновала его кончина; я сбросил оковы, разбил замкнутый круг воспроизводства страданий, и, быть может, это единственный благородный жест, которым я мог похвастаться, единственный по-настоящему бунтарский поступок в моей весьма заурядной, несмотря на внешний артистизм, жизни; я даже спал, хоть и недолго, с девушкой, которая могла быть ровесницей моему сыну. Я всегда был верен правде на словах и на деле подобно восхитительной Жанне Кальман, которая одно время была самым старым человеком в мире, скончалась в возрасте ста двадцати двух лет и на идиотские вопросы журналистов типа: «Как, Жанна, вы не верите, что снова встретите свою дочь? Вы не верите, что после что-то есть?» – неизменно отвечала с великолепной прямотой – «Нет. Ничего там нет. И я не встречу свою дочь, потому что моя дочь умерла». Когда-то я мимоходом отдал должное Жанне Кальман, упомянув в одном скетче ее потрясающее признание: «Мне сто шестнадцать лет, и я не хочу умирать». Никто тогда не понял, что моя ирония носит обоюдоострый характер; теперь я сожалел об этом недоразумении, сожалел прежде всего о том, что не сумел еще настойчивее, еще сильнее подчеркнуть: ее борьба – это борьба всего человечества, по сути, единственная борьба, заслуживающая того, чтобы ее вести. Конечно, Жанна Кальман умерла, а Эстер в итоге меня бросила, и биология в самом широком смысле слова вступила в свои права; но все равно это произошло вопреки нашей воле, вопреки мне, вопреки Жанне, мы с нею не сдались, мы не коллаборационисты, мы отказались сотрудничать с системой, придуманной для нашего уничтожения.

Преисполненный сознания собственного героизма, я провел отличный вечер; однако уже назавтра решил вернуться в Париж – наверное из-за пляжа, из-за девушек с их грудями и попками; в Париже тоже хватало девушек, но там их груди и попки были больше прикрыты. Правда, официальная причина выглядела иначе: мне, конечно, нужно было немного отвлечься (от грудей и попок), однако давешние размышления повергли меня в такое состояние, что я подумывал написать новый спектакль – на сей раз что-нибудь жесткое, радикальное – такое, по сравнению с чем мои предыдущие провокации покажутся сладенькой гуманистической болтовней. Я позвонил своему агенту, назначил встречу, чтобы все обговорить; он немного удивился, я так давно твердил ему, что устал, измочалился, умер, что он в конце концов поверил. А в общем, он был приятно удивлен: я причинил ему немало неприятностей, дал заработать кучу денег – короче, он меня очень любил.

По пути в Париж в самолете под действием целой бутылки ликера «Саузерн Комфорт», купленной в дьюти-фри в Альмерии, мой исполненный ненависти героизм плавно перетек в жалость к самому себе; алкоголь придавал ей даже некоторую приятность, и я сочинил стихи, вполне адекватно отражающие умонастроение, в каком я пребывал последние недели; мысленно я посвятил их Эстер:

В аэропорту Руасси я взял двойной эспрессо, совершенно протрезвел и, нашаривая в кармане кредитную карту, наткнулся на этот текст. Насколько я понимаю, невозможно написать что бы то ни было, не взвинтив себя до определенного нервного возбуждения, благодаря которому содержание написанного, сколь бы кошмарным оно ни было, сразу никогда не производит гнетущего впечатления. Позже – другое дело; мне тут же стало ясно, что стихи отвечали не только моему настроению, но и объективной, наглядной реальности: сколько бы я ни кувыркался, ни протестовал, ни увиливал, я попросту перешел в лагерь стариков, и перешел бесповоротно. Какое-то время я покрутил в голове эту грустную мысль – так иногда долго жуешь какое-нибудь блюдо, привыкая к его горькому вкусу. Все напрасно: мысль как была тягостной, так при ближайшем рассмотрении тягостной и осталась.