Не секрет, что среди неолюдей встречаются отступники; открыто об этом не говорят, но иногда встречаются некоторые намеки, просачиваются слухи. Никаких мер против дезертиров никто не принимает, никто не пытается отыскать их следы; просто из Центрального Населенного пункта приезжает специальная команда и окончательно запирает занимаемую ими станцию, а род, к которому они принадлежали, объявляется угасшим.
Я понимал, что если Мария23 решила оставить свой пост и присоединиться к сообществу дикарей, то никакие мои слова не заставят ее передумать. Несколько минут она нервно ходила взад и вперед по комнате; казалось, ее гложет сомнение, дважды она почти исчезала с экрана.
– Не знаю, что меня ждет, – сказала она наконец, повернувшись к объективу, – знаю только, что хочу жить более полной жизнью. Я не сразу приняла это решение, я постаралась собрать всю доступную информацию. Мы много говорили об этом с Эстер31, она тоже живет в развалинах Нью-Йорка; три недели назад мы даже с ней встречались физически. Это не невозможно; вначале сознанию очень трудно адаптироваться, нелегко покинуть пределы станции, чувствуешь огромную тревогу и напряжение; но это не невозможно…
Я переварил информацию и слегка кивнул в знак того, что понял.
– Конечно, я говорю о преемнице той самой Эстер, с которой был знаком твой предок, – продолжала она. – В какой-то момент я считала, что она согласится пойти со мной, но в конце концов она отказалась, по крайней мере на данный момент; и тем не менее мне кажется, что ее тоже не удовлетворяет наш образ жизни. Мы не раз говорили о тебе; думаю, она будет рада войти в интермедийную фазу.
Я снова кивнул. Она еще несколько секунд пристально смотрела в объектив, не говоря ни слова, потом со странной улыбкой закинула за спину легкий рюкзак, отвернулась и ушла из камеры куда-то налево. Я еще долго сидел, не двигаясь, перед экраном, на котором по-прежнему стояло изображение пустой комнаты.
Несколько недель я провел в полной прострации, потом снова взялся за рассказ о жизни; но это почти не принесло облегчения: я дошел примерно до нашей встречи с Изабель, изготовление приглаженного дубликата моих реальных переживаний казалось мне делом несколько нечистым и, уж во всяком случае, не самым важным и замечательным; напротив, Венсан, судя по всему, придавал рассказу огромное значение, каждую неделю звонил и спрашивал, как идут дела, а однажды даже сказал, что в определенном смысле мой труд не менее важен, чем работа Ученого на Лансароте. Он, конечно, сильно преувеличивал, но все-таки его слова придали мне сил и рвения; надо же, я теперь полагался на него во всем, верил ему, словно оракулу.
Постепенно дни становились длиннее, погода – теплее и суше, и я стал немного чаще выходить из дому; чтобы обойти стройку, я сворачивал к холмам и уже оттуда спускался к скалам; передо мной лежало необъятное серое море, такое же серое и плоское, как моя жизнь. Поднимаясь, я нередко останавливался и поджидал Фокса, приноравливался к его темпу; он был явно счастлив от этих долгих прогулок, хотя ходить ему становилось все труднее. Мы ложились спать очень рано, до захода солнца; я никогда не смотрел телевизор, забыл продлить подписку на спутниковые каналы; читать я тоже ничего не читал, теперь мне надоел даже Бальзак. Общественная жизнь волновала меня безусловно меньше, чем в ту пору, когда я писал свои скетчи; собственно, я уже тогда знал, что избрал для себя жанр с ограниченными возможностями, что он не позволит мне за всю карьеру сделать и десятой части того, что Бальзак умел делать в одном-единственном романе, и отлично понимал, скольким ему обязан; у меня хранилось полное собрание моих скетчей, десятка полтора дисков, все спектакли записывались, но ни разу за все эти мучительно долгие дни мне не пришло в голову их пересмотреть. Критики часто сравнивали меня с французскими моралистами, иногда с Лихтенбергом, но ни разу никто не упомянул ни Мольера, ни Бальзака. Я все-таки перечитал «Блеск и нищету куртизанок» – главным образом из-за персонажа Нусингена. Поразительно, как Бальзаку удалось придать персонажу влюбленного старикашки столь волнующее измерение; вообще-то, если подумать, оно совершенно очевидно заложено в этом вечном образе изначально, по определению, но вот у Мольера ничего подобного нет и в помине; правда, Мольер писал комедии, а тут всегда встает одна и та же проблема, в конечном счете всегда сталкиваешься с одной и той же трудностью – с тем, что жизнь по сути своей штука не комичная.
В то дождливое апрельское утро, помесив минут пять грязь в развороченных колеях, я решил сократить прогулку. Дойдя до двери, я обнаружил, что Фокса нет; полил ливень, в пяти метрах ничего не было видно, где-то близко грохотал экскаватор, но и его скрывала стена воды. Я зашел в дом, взял дождевик и под проливным дождем отправился на поиски, не пропуская ни одного уголка, где он любил останавливаться, принюхиваясь к интересным запахам.
