Возможность острова полностью

Мне предстояло провести два часа в мадридском аэропорту, ожидая посадки на рейс до Альмерии; за эти два часа чувство своей абстрактной чуждости окружающему миру, не покидавшее меня после пребывания у элохимитов, начисто испарилось, я целиком погрузился в страдание – как входят, постепенно, шаг за шагом, в ледяную воду; поднимаясь по трапу в самолет, я, несмотря на жару, в буквальном смысле дрожал от горечи и тоски. Эстер знала, что я улетаю в тот же день, и мне стоило огромных усилий не сказать ей, что я проведу два часа в мадридском аэропорту: перспектива услышать в ответ, что два часа – это слишком мало, да еще брать такси и прочее, была совершенно невыносима. И тем не менее все эти два часа, пока я слонялся среди музыкальных магазинчиков, оголтело раскручивавших новый диск Давида Бисбаля (она в довольно откровенном виде снималась в одном из последних клипов этого певца), курительных комнат (Puntos de fumadores), и бутиков одежды «Дженнифер», во мне поднималось все более нестерпимое ощущение, что я вижу ее, вижу, как ее тело, юное, эротичное в летнем платье, движется в нескольких километрах отсюда по городским улицам, под восхищенными взглядами парней. Я забрел в «Тип-тап-тапас», заказал тошнотворные колбаски, плававшие в жирнейшем соусе, и залил это все несколькими кружками пива; я чувствовал, как мой желудок раздувается, наполняется всякой мерзостью, и на миг меня пронзила мысль сознательно ускорить процесс распада, превратиться в отталкивающего, жирного старика, чтобы окончательно проникнуться сознанием, что я недостоин тела Эстер. Когда я приступал к четвертому «Маоу», по радио в баре стали передавать песню. Кто поет, я не знал, но не Давид Бисбаль, скорее просто «латинос» с теми потугами на вокализы, которые у нынешней испанской молодежи вызывают смех, короче, певец скорее не для куколок, а для домохозяек; как бы там ни было, припев у песни был Mujer es fatal[75], и я вдруг понял, что в первый раз слышу, чтобы кто-то так точно выразил эту простейшую, дурацкую мысль, и что поэзия, когда ей удается достичь простоты, – великая вещь, решительно the big thing, испанское слово fatal подходило здесь как нельзя лучше, я не мог подобрать другого, которое бы полнее соответствовало моему положению, это был ад, самый настоящий ад, я сам вернулся в ловушку, захотел в нее вернуться, а теперь не знал, как вырваться, и даже не был уверен, что хочу вырваться, в уме моем все смешалось, если у меня вообще оставался ум, но в любом случае у меня оставалось тело, тело страдающее, выжженное мучительным желанием.

Вернувшись в Сан-Хосе, я сразу лег спать, предварительно приняв изрядную дозу снотворного. Следующие два дня я ничего не делал, только слонялся по комнатам; конечно, я теперь был бессмертным, но в данном случае это ничего не меняло, Эстер по-прежнему не звонила, а все остальное не имело значения.

Случайно включив какую-то передачу о культуре, которая шла по испанскому телевидению (это было, впрочем, нечто большее, чем случайность, это было чудо, на испанском телевидении почти нет передач о культуре, испанцы терпеть не могут ни передач о культуре, ни культуру вообще, для них это сфера глубоко чуждая и враждебная, иногда даже кажется, что, заговорив с ними о культуре, наносишь им личное оскорбление), я узнал, что последние слова Иммануила Канта на смертном одре были: «Хорошо». В ту же секунду со мной случился мучительный приступ смеха, сопровождаемый болями в желудке; боли продолжались три дня, после чего меня стало рвать желчью. Я вызвал врача, он поставил диагноз «отравление», спросил, что я ел в последние дни, и посоветовал купить молочные продукты. Я купил молочные продукты и в тот же вечер зашел в «Даймонд найтс», помнится, это было вполне пристойное заведение, где вас не слишком ретиво принуждали к потреблению. У барной стойки сидели штук тридцать девиц и всего два клиента. Я выбрал одну марокканку лет семнадцати, не больше, декольте красиво подчеркивало ее большие груди, и я действительно решил, что у меня получится, но факт остается фактом: оказавшись с ней в комнате, я обнаружил, что у меня не стоит даже настолько, чтобы она могла надеть презерватив; сосать меня при таких условиях она отказалась, и что было делать? В конце концов она стала меня дрочить, упорно глядя в угол комнаты, но жала слишком сильно, было больно. Через минуту брызнула тоненькая прозрачная струйка, и она тут же отпустила мой член; я застегнулся и пошел пописать.

На следующее утро мне пришел факс от режиссера «Диогена-киника». До него дошли слухи, что я отказался от проекта «Групповухи на автотрассе», он весьма сожалел и сообщал, что готов осуществить постановку, если я соглашусь написать сценарий. На следующей неделе ему нужно по делам заехать в Мадрид, он предлагал встретиться и все обсудить.