Тогда, давно, я воображал – и лет пятнадцать спустя все еще вспоминал об этом со стыдом и отвращением, – будто в определенном возрасте сексуальное желание исчезает или по крайней мере докучает не так сильно. Как же я мог – я, с моим якобы острым, язвительным умом, поддаться такой нелепой иллюзии? Ведь, в принципе, я знал жизнь, даже читал кое-какие книжки; если существует на свете хоть одна очевидная вещь, что-то такое, относительно чего, как говорится, все показания сходятся, то это оно и есть. Сексуальное желание с возрастом не только не исчезает, но, наоборот, становится еще более жестоким, еще более мучительным и неутолимым: даже у тех, впрочем, довольно редких мужчин, у кого прекращается выработка гормонов, эрекция и все связанные с нею явления, все равно влечение к юным женским телам не ослабевает, оно превращается в нечто, быть может, даже худшее, в cosa mentale[77], в желание желания. Вот в чем истина, очевидная истина, о которой без устали твердили все сколько-нибудь серьезные писатели. С Толстожопой я мог бы в крайнем случае прибегнуть к куннилингусу: я представлял себе, как пробираюсь лицом между ее рыхлых ляжек, ее бледных половых губ в попытке оживить поникший клитор. Но я не сомневался, что даже этого было бы мало – а может, только усилило бы ее муки. Она, как и множество других женщин, хотела, чтобы ее взяли, на меньшее она бы не согласилась, это не подлежало обсуждению.
Я сбежал; как и всякий мужчина в подобных обстоятельствах, я сбежал: перестал отвечать на ее мейлы, запретил пускать ее к себе в гримерку. Она не сдавалась несколько лет – пять, а может, семь, она не сдавалась ужасно много лет; по-моему, последнее ее письмо пришло накануне моей встречи с Изабель.
Естественно, я ничего ей не говорил, я вообще не вступал с ней в контакт; возможно, в конечном счете интуиция – то, что называется женская интуиция, – действительно существует, так или иначе, именно в этот момент она сгинула, исчезла из моей жизни, а может, и из жизни вообще, как неоднократно грозилась.
Наутро после той тягостной ночи я первым же рейсом вылетел в Париж. Эстер слегка удивилась, она думала, я пробуду в Мадриде всю неделю, впрочем, я и сам так предполагал и теперь не вполне понимал, почему внезапно решил ехать, может, чтобы показать, что мы сами с усами и у меня есть своя жизнь, своя работа, своя независимость, – коли так, то я просчитался, она отнюдь не рвала на себе волосы, нисколько не расстроилась, просто сказала Bueno[78]и все. Но думаю, в моих поступках уже действительно не оставалось смысла, я начал вести себя как старое, смертельно раненное животное, которое бросается во все стороны, обо все бьется, падает, вскакивает, все сильнее ярясь – и все больше слабея, обезумевшее, опьяневшее от запаха собственной крови.
