Литкин устал. Его щуплое тело изнывало под тяжестью телекамеры, которую он нес на плече. Ноги, обутые в сапоги с одной лишь парой шерстяных носков, замерзли. Но эта усталость, натертое плечо, онемелые ступни вызывали в нем не отчаяние, а романтическое, почти восторженное чувство. Он, еще недавно безвестный репортер, служка по найму, участвует в величественном историческом действе. В военном переходе смельчаков, неустрашимых героев, повторяющих вековечный военный подвиг. Он – свидетель этой войны, летописец крушения Грозного, созвучного с разрушением Трои. Своей телекамерой пишет новую «Илиаду», новую «Гернику», новый роман «По ком звонит колокол». Эти сравнения вдохновляли и восхищали его. Презрительно, с чувством долгожданного реванша, он думал о репортерах, по заданию крупных телеканалов выезжающих на эту войну. Их жалкие позирования на фоне проезжающих танков. Их статичные устные рассказы о боях, в которых сами не участвовали. О потерях, которых не видели. Под защитой бронетехники, заставляя усталых солдат стрелять по несуществующему противнику, они наполняли эфир пошлыми подделками. Именуя себя «фронтовыми корреспондентами», ночевали в купейных вагонах штабного поезда под Ханкалой, выстраивались в очередь за интервью к пресыщенным генералам.
Он же, в самой гуще сражений, смертей, пишет свою эпопею. За отвагу и дерзновение хранимый яростным Духом Войны, которому поклоняется, как Марсу – красной путеводной звезде, мерцающей рубиновым светом.
Камера была заправлена свежей кассетой, заряженными аккумуляторами. Он сожалел, что в целях маскировки ему не позволено включать осветительную лампу, снимать молчаливый строй, насупленные бородатые лица, стволы автоматов, тяжелые башмаки, рыхлящие снег, санки, сползающие по наледи, пленного, пытающегося их удержать под ударами прикладов. Ждал, когда колонна минует опасный район и шагающий рядом начальник разведки Адам, веселый рыжеволосый злодей, позволит ему включить осветитель.
Он пройдет с Басаевым до гор. Снимет его встречу с Хаттабом. По горным тропам, с верными проводниками, через грузинские перевалы уйдет от этой войны, оставив другим дохлебывать ее кровавое пойло. Привезет драгоценные пленки в Париж, где в современных студиях, на дорогом оборудовании станет монтировать фильм. Весь день – за монтажным столиком, отбирая среди тысячи кадров самые драгоценные и ужасные. А вечерами – прогулки по прохладному сырому Парижу, где на голых бульварах каштаны и липы увешаны лампочками, словно каплями дождя. Забредать в уютные бары, где можно тихо пьянеть, потягивая абсент, как герои Хемингуэя, флиртуя с накрашенной молодой проституткой.
Шагал, на ходу перекладывая камеру с одного плеча на другое.
Река делала еще один плавный, медленный поворот, прижималась к берегу, оставляя для прохода колонны узкую заснеженную полоску, над которой возвышались холмы. До чистой, вольной степи оставалось немного. Ощущение удачи торопило его, окатывало с ног до головы горячим весельем. Басаев переиграл врагов, ускользнул от них. Утром, когда штурмовые группы русских ринутся атаковать его позиции, они увидят пустые пулеметные гнезда, оставленные амбразуры, полные гнилого тряпья, и на головы им рухнут стены и крыши, подорванные фугасом. Это шальное, счастливое чувство, знакомое ему на войне, являлось предвестием беды. Как вино, пьянило разум, погружая его в счастливую слепоту, за которой следовали несчастье, засада, потери.
– Я – Первый!.. Всем стоять!.. – передал он по колонне, оглядываясь на сомкнутые ряды. – Командирам подразделений и групп!.. Всем сойти в воду!.. Двигаться по реке!.. Дистанция от берега два метра!.. Пленных и снаряжение пустить по земле, под прицелом!.. Выполняйте!..
Первый сошел с тропы, приблизился к черной воде, стал погружаться в нее, обламывая ледяной припой, распуская уплывавшие чернильные круги. Вода обожгла, проникла в обувь, стиснула колени, плеснула холодной жутью в пах. И глядя, как сползает с берега в воду черная лавина людей, хлюпая, ахая, обламывая прибрежные наледи, он зло и упрямо подумал: русские могли разбросать в этом тесном проходе свои лепестковые мины, но своими штабными умами они не могли учесть горской звериной хитрости, его прозорливой чуткости, древних навыков ведения войны, все тех же в эпоху «стингеров» и реактивных снарядов.
Колонна брела по реке, по пояс, по грудь, держа на весу оружие. Знаменосец из воды воздевал ввысь руки, нес знамя сквозь звезды и речные волны. По берегу, впряженные в сани, тащились пленные. Из воды в них целились, понукали матом погонщики.
