Клык шагал в середине колонны, впряженный в сыромятный ремень, тянул за собой самодельные санки с установленным на них крупнокалиберным пулеметом. Поклажа была тяжелой, но мускулы его были сильны, не изношены, и когда сани застревали в колдобине, он поддергивал ремень, выдергивал полозья, слыша, как звякает вправленная пулеметная лента. Тело его было крепким, переливалось мускулами, но в голове было туманно и пусто. Он не понимал, не хотел понимать, куда его ведут, зачем запрягли в постромку, окриками торопят, иногда бьют по спине. Он был туп и покорен, как вол, у которого вырезали малую часть плоти, управлявшую страстями, волей, складывающую из разрозненных органов страстный, живой организм. Он не мог понять, кто он. Кто такие идущие вокруг него молчаливые вооруженные люди. В его голове возникали и тут же исчезали разрозненные видения, не собираясь в целостную картину. Какой-то пруд, окруженный осокой, с мостками, на которых белоногая женщина полощет белье. Из-под ее рук бегут зеленые блестящие волны догоняющими друг друга кругами. Но кто эта женщина, он не мог вспомнить. Какое-то застолье с винегретами, яичницей на черной сковороде, мокрыми стаканами и бутылками. Гармонист, накренив хмельную седую голову, ловко жмет кнопки обрубками пальцев, и кто-то танцует, повизгивая. Но как зовут гармониста, зачем танцуют и пьют, этого он не помнил. Сумрачная, освещенная коптилками комната, солдаты сидят на полу на разостланном ковре, пьют из хрустальных стаканов сок, и кто-то с беззвучно шепчущими губами вносит в комнату большую стеклянную вазу. Но зачем ее вносят и кто эти пьющие солдаты, он не мог сказать. Словно вырезали крохотную дольку мозга, к которой, как лепестки, присоединялись впечатления жизни. Теперь эти впечатления, как лепестки без сердцевины, распались. Сыпались в его сознании, как сор, причиняя муку, отвлекая от простой и тяжелой работы, к которой его приспособили.
Иногда ему казалось, что в его оскопленном сознании что-то начинает расти. Поднимается, как срезанный мотыгой корень, выдавливая из себя зеленую почку. Но не хватало жизненных сил. Не хватало света, дождя и солнца. Не хватало грома небесного, после которого из голубой тучи прянет шумный сладкий дождь, вспоит умирающий корень, вылепит из него зеленую острую почку.
Клык тянул пулемет, и кто-то в разорванном солдатском бушлате, тощий, заросший, надрывался рядом в постромках, кашлял и тихо стонал.
Насыпь полого спустилась и, раздваиваясь, уходила в темное нагромождение кольчатых башен, огромных стальных шаров, тупых, выраставших из земли цилиндров, узорных металлических вышек. Нефтеперегонный завод напоминал другую планету, с архитектурой небывалых городов, с застывшим на старте флотом остроносых ракет, над которыми разноцветно вспыхивал бездонный космос. Чаши антенн впитывали прозрачные разноцветные вспышки. В глубине темных геометрических фигур колыхалось багровое пламя, подсвечивая серебристые овалы и металлические кружева сооружений.
На дальних подходах к заводу начался минометный обстрел. Несколько мин, посвистывая и завывая, прилетело к насыпи и упало впереди, неярко рванув. Колонна залегла, будто повалился длинный неправильный строй домино, и вместо колыхавшихся высоких фигур на снегу пролегла неровная бугристая бахрома, словно провели плугом.
Басаев, лежа в снегу, связывался по рации с разведкой:
– Арби!.. Я – Первый!.. Нас обстреляли!.. Как у вас впереди?..
– Первый!.. Я – Арби!.. Все чисто!.. Били с левого фланга…
– Арби, продолжай наблюдение!..
Пушков слышал косноязычные переговоры Басаева, лежа в рыхлом снегу, почти упираясь лицом в башмаки залегшего впереди автоматчика. Минометный огонь был тревожащим, с фланга полка. Не должен был вызвать подозрения Басаева, а, напротив, еще больше усыплял его бдительность. В полку не надеялись на плотность блокады, обстреливали уязвимые места наугад, отпугивая противника.
Колонна медленно поднималась, шевелилась, продолжала движение.
Пушков шагал сквозь цилиндры и сферы, в которых раздавались загадочные металлические гулы, дребезжания и посвисты, печальные и протяжные, словно на огромных музыкальных инструментах играли для него прощальную музыку, провожали в последний путь. Он не видел играющего, его дующих губ, дышащих ноздрей, нажимающих на клапаны пальцев. Только разгорались и гасли многоцветные скопления звезд и звучала в огромных флейтах, фаготах и трубах космическая светомузыка.
