— Н‑нет… — Джен несколько смутилась. — Я их по‑прежнему не одобряю, но ведь папа умер… А мама и Джек действительно взрослые люди, и, наверное, у них есть право поступать так, как им хочется, так что пока они не выставляют свои отношения напоказ…
— Они не взрослые, а просто старые, — перебила Луиза. — И то, что они делают, отвратительно. Разве ты так не считаешь?
— Помнится, когда папа умер, кто‑то говорил, что у мамы есть право на свою личную жизнь и все такое. Ты не знаешь, кто бы это мог быть? — едко осведомилась Джен. — И мне почему‑то начинает казаться, что мы не должны не только вмешиваться в мамины дела, но и осуждать ее. Кто мы такие, чтобы одобрять или не одобрять ее поступки?
— Господи, да что с тобой такое, Джен? — удивилась Луиза. — Где тебя напичкали всей этой дребеденью насчет «соринки в глазу ближнего и бревна в своем»? Уж не начала ли ты посещать воскресную школу?.. Она — твоя мать, но она ведет себя как последняя шлюха. Сама посуди — завести интрижку в пятьдесят лет, и с кем?! С таким же стариком! Разве это в порядке вещей?
— Но она одинока, Лу. И я думаю, что мама может встречаться с кем хочет, возраст тут не имеет значения. А вот мы повели себя не очень красиво, когда мама захотела поделиться с нами своей радостью. Мы даже не поняли, что€ это может для нее значить.
— Не знаю, как ты, а вот я все отлично поняла, — парировала Луиза. — Надеюсь, Джек все‑таки бросил ее.
— Может быть, это мама послала его куда подальше.
— В общем, это был один из них, — подвела итог Луиза. — И я считаю, что это хорошо. По крайней мере, они не успели сделаться посмешищем всего Лос‑Анджелеса…
Наступил уик‑энд, но Аманда по‑прежнему никого не принимала и ни с кем не желала разговаривать. Целыми днями она сидела дома и плакала, не в силах справиться с собой. Должно быть, как справедливо заметил Джек, ее организм вырабатывал слишком много гормонов, а может, все дело было в том, что она потеряла Джека. По временам ей снова начинало казаться, что жизнь кончена и что в будущем ее не ждет ничего хорошего, однако стоило Аманде подумать о крошечном живом существе, которое должно было появиться на свет через семь месяцев, и на ее распухшем от слез лице появлялась робкая, как зимняя заря, улыбка. Ребенок мог стать смыслом ее новой жизни — она знала это твердо, — и все же Аманда плохо представляла себе, как она будет существовать без Джека. В последний раз они виделись в тот день, когда вместе ездили в клинику. С тех пор Джек ни разу к ней не заехал и ни разу не позвонил.
А Джек с каждым днем переживал все сильнее. Он орал на своих служащих, которым случалось чем‑то ему не угодить, и каждый день оставался на работе далеко за полночь, стараясь загнать себя настолько, чтобы усталый мозг уже не мог воспринимать горькую реальность. Но, вернувшись в свою городскую квартиру или в домик в Малибу, он садился на диван и сидел, тупо глядя в пространство перед собой. Джек очень старался не думать об Аманде, но он не мог не вспоминать о том, как она предала и оттолкнула его, и эти мысли наполняли его болью и обидой.
Джек никак не мог поверить в то, что они с Амандой расстались. Как она могла так с ним поступить, снова и снова спрашивал он себя и не находил ответа. В беременности Аманды не было ее вины или, вернее, почти не было; высшим актом предательства казалось ему именно ее непонятное желание оставить ребенка. Мысль об этом доводила Джека до белого каления, но каждый раз, когда он начинал закипать, словно чайник на огне, ему вдруг вспоминались ее улыбка, ее взгляд, обращенные к нему ласковые и нежные слова, и Джек сразу же остывал. Особенно часто ему вспоминалось ее лицо, каким оно становилось, когда он занимался с ней любовью, или как она выглядела, когда он просыпался на рассвете, а она еще спала, доверчиво прижавшись к его плечу или, наоборот, разметавшись на подушках. Ему очень не хватало ее лица, ее ласк, ее нежных слов — не хватало так сильно, что порой Джеку начинало казаться, что он просто не перенесет разлуки с Амандой.
