— И я надеюсь, — негромко ответил Джек и, кивнув дочери, перевел взгляд на Аманду. Она с честью выдержала сегодняшнее испытание, хотя это далось ей очень нелегко. Впрочем, она с самого начала знала, что встреча с детьми будет очень тяжелой, и все‑таки пошла на это. И Джек неожиданно понял, что все еще плохо знает Аманду.
Примерно через полчаса Джулия тоже уехала, и Джек с Амандой остались вдвоем. Некоторое время они просто сидели и молча смотрели друг на друга, потом Джек взял ее за руку.
— Я не знал, что это будет так тягостно, — сказал он тихо.
— А вот я знала! — Аманда горестно вздохнула. — Знала и все равно надеялась, что все как‑нибудь обойдется. Знаешь, когда у тебя самого радостно на душе, подсознательно ждешь, что, стоит поделиться этой радостью со своими самыми близкими людьми, и они тут же заключат тебя в свои любящие объятия и расцелуют в обе щеки. Во всяком случае, пока твои дети не вырастают, все так и происходит. Но стоит им только достичь определенного возраста, и они начинают судить тебя очень жестко и пристрастно. Что бы ты ни делала, им кажется, будто ты делаешь это специально для того, чтобы уколоть и унизить их, и тогда они начинают злиться, обижаться и ненавидеть тебя. Лет с двенадцати‑пятнадцати дети начинают думать, что твое единственное предназначение в жизни — быть им любящей матерью или заботливым отцом, и они так привыкают к этой мысли, что отказываются видеть тебя в какой‑либо иной ипостаси. И когда ты пытаешься сделать что‑то такое, что не укладывается в сложившийся образ, они начинают раздражаться, осуждают тебя… Они как будто забывают, что ты — живой человек. Ну почему, почему у детей, сколько бы лет им ни было, никогда не находится для родителей ни сострадания, ни хотя бы понимания?
— Быть может, потому, что мы не заслуживаем ни того, ни другого, — устало вздохнул Джек. — Они считают нас эгоистами, и не без оснований, ибо мы не всегда ведем себя идеально. Но мы по крайней мере имеем право быть эгоистами. Мы растили наших детей в любви и заботе, мы делали для них все, что могли, и теперь нам кажется, что настал наш черед. Другое дело, что они с этим не согласны, и я их понимаю, потому что, сколько бы лет мы ни прожили, для Джен и Лу, для Пола и Джулии мы всегда останемся отцом или матерью, к которым они всегда могут обратиться в трудную минуту. И в этом, Аманда, есть своя логика, которую очень нелегко опровергнуть.
Он слегка сжал ее пальцы и добавил спокойным, уверенным голосом, который всегда так успокаивал Аманду:
— В общем, я думаю, нам нужно жить, как жили, и думать в первую очередь о собственном счастье. Если наши дети смогут побороть свой эгоизм и смириться с этим — отлично. Если нет — очень жаль, но это их проблемы. Мы уже отдали им много лет своей жизни, и они не вправе требовать, чтобы мы до конца наших дней принадлежали только им и никому больше. К тому же не забывай… — Тут Джек улыбнулся Аманде. — Скоро мы снова станем отцом и матерью, а это значит, что все начнется сначала. Вот увидишь, пройдет совсем немного времени, и наш двенадцатилетний сопляк будет упрекать меня за то, что я предпочитаю спать с его мамочкой, вместо того чтобы собирать с ним в сарае мотоцикл.
— Господи, Джек! — ахнула Аманда. — Ты умеешь собирать мотоциклы?!
— Нет, не умею, — честно признался Джек. — Но зато я умею заниматься любовью, и — вот тебе мое честное слово! — я буду заниматься этим с тобой до тех пор, пока могу. Но только при одном условии. — Он хитро улыбнулся. — Ты должна будешь принимать противозачаточные таблетки по крайней мере до тех пор, пока тебе не стукнет девяносто. Потому что, если ты забеременеешь снова, я точно сойду с ума.
Тут Аманда не сдержалась и захохотала, хотя то, о чем говорил Джек, было очень серьезно. И он скорее всего был прав. Дети, любые дети, сколько бы им ни было лет, часто считают, что родители обязаны отдавать себя своим чадам без остатка, в то время как сами они им ничего не должны. Такова была извечная основа отношений между родителями и детьми, и невозможно было изменить что‑либо никакими силами. Дети оставались детьми, а родители — родителями, и любовь одних должна была быть бескорыстной и самоотверженной, в то время как любовь других оставалась эгоистичной, направленной на самих себя.
Возможно, без этого человеческий род просто не выжил бы, но ведь они говорили не обо всем человеческом роде, а о себе. И о Джен, Поле и Луизе.
— Знаешь, Джек, мне все равно очень неловко перед Джен, — со вздохом сказала Аманда, хотя слова дочери больно задели ее и обида еще не прошла.
— Мне тоже, — отозвался Джек. — И перед ней, и перед Полом. Когда ты объявила о своей беременности, у него сделалось такое лицо, словно он готов меня убить. Он смотрел на меня так, как будто я устроил все это нарочно, чтобы унизить его мужское достоинство. На его месте я бы тоже чувствовал себя неловко. В самом деле — шестидесятилетний старик еще может делать детей, а тридцатилетний мужчина в расцвете сил не может. А ведь я не знаю, что бы я отдал за то, чтобы у Пола и Джен появились собственные дети.
