– Послушайте, Марсель. Знаете, как мы поступим? Просто скажем ему правду. Я скажу ему: ты должен нам простить одну маленькую тайну, мы с Марсель втайне от тебя иногда видимся.
– Даниель! – умоляюще вскричала Марсель. – Не нужно. Не хочу, чтобы вы говорили с ним обо мне. Ни за что на свете я не хочу выглядеть женщиной, предъявляющей какие-то претензии. Он должен все понять сам. – Она добавила с видом добродетельной супруги: – И потом, знаете, он мне никогда не простит, что я от него это утаила. Мы ведь друг другу говорим все.
Даниель подумал: «Вот это да!» Но смеяться ему не хотелось.
– Но я не стану говорить от вашего имени, – заверил он, – я ему скажу, что видел вас, что у вас был измученный вид и что все не так просто, как он полагает. Пусть он думает, что все это идет от меня.
– Нет, я не хочу, – упрямо сказала Марсель. – Не хочу.
Даниель с жадностью посмотрел на ее плечи и шею. Это глупое упрямство злило его; он хотел его одолеть. Он был одержим безобразным желанием: подавить это сознание, рухнуть вместе с ним в пропасть унижения. Но то был не садизм: нечто более чувственное, влажное, плотское. Это скорее была доброта.
– Так нужно, Марсель, так нужно. Посмотрите на меня! Он взял ее за плечи, его пальцы погрузились в теплое масло.
– Если я с ним не поговорю, вы ему никогда ничего не скажете, и... все будет кончено, вы будете жить рядом с ним, затаив зло, и в конце концов его возненавидите.
Марсель не ответила, но по ее надутому, обиженному виду он понял: она сдается. И все-таки она повторила:
– Нет, я не хочу.
Он отпустил ее.
– Если вы не позволите мне действовать, я буду долго на вас сердиться. Вы собственными руками испортите себе жизнь.
Марсель поводила ногой по коврику.
– Нужно... нужно сказать ему нечто неопределенное, – сказала она, – просто чтобы навести его на мысль.
– Безусловно, – сказал Даниель. И подумал: «Как же, рассчитывай!» Марсель досадливо поморщилась.
– Нет, это невозможно.
– Что такое? Ведь только что вы проявили благоразумие...
– Вам придется сказать ему, что мы видимся.
– Да, ну и что? – разозлился Даниель. – Я достаточно его знаю, он не рассердится, в крайнем случае он для видимости немного вспылит. Но, поскольку он почувствует себя виноватым, он будет даже рад возможности хоть в чем-то вас упрекнуть. Впрочем, я скажу ему, что мы видимся всего несколько месяцев и с большими интервалами. Все равно нам когда-нибудь пришлось бы в этом сознаться.
– Да.
Даниель почувствовал, что до конца не убедил ее.
– Это был наш секрет, – с глубоким сожалением сказала Марсель. – Поймите, Даниель, это моя личная жизнь, другой у меня нет. – И зло добавила: – Я могу чувствовать своим лишь то, что скрываю от него.
– Нужно попытаться. Ради ребенка.
Сейчас она уступит, нужно только немного выждать; она соскользнет, влекомая собственным весом, в смирение, в самозабвение; через мгновение она будет вся открыта, беззащитна и покорна, она ему скажет: «Делайте, что хотите, я в ваших руках». Она его завораживала: его пожирал нежный огонь, он больше не знал, был ли он злом или добротой. Добро и Зло, их Добро и его Зло были одним и тем же. Была эта женщина, была эта отталкивающая и головокружительная общность.
Марсель провела рукой по волосам.
– Что ж, попытаемся, – с вызовом сказала она. – Во всяком случае, это будет для него испытанием.
– Испытанием? – переспросил Даниель. – Это Матье вы хотите подвергнуть испытанию?
– Да.
– И вы опасаетесь, что он останется безразличным? Что он не поспешит объясниться с вами?
– Не знаю. Она сухо сказала:
– Мне необходимо уважать его.
Сердце Даниеля заколотилось!
– Значит... вы его больше не уважаете?
– Уважаю... Но со вчерашнего вечера что-то изменилось. Он был... Вы правы: он был слишком небрежен. Он не встревожился обо мне. И его сегодняшний звонок произвел довольно жалкое впечатление. Матье...
Марсель покраснела.
– Матье счел нужным сказать, что любит меня. Вешая трубку. Это попахивает нечистой совестью. Не могу описать вам свои ощущения. Если я когда-нибудь перестану его уважать... Но я не хочу об этом думать. Когда порой я сержусь на него, это мне крайне тягостно. Ах! Если б он попытался меня разговорить, если б он меня хоть однажды, хоть один-единственный раз спросил: «Что у тебя на душе?..»
Она замолчала и грустно покачала головой.
– Я с ним поговорю, – пообещал Даниель. – Сегодня же черкну ему записку и назначу встречу на завтра.
Они замолчали. Даниель принялся обдумывать завтрашнюю встречу: она обещала быть бурной и трудной, это отмывало его от липкой, неотвязной жалости.
– Даниель! – сказала Марсель. – Милый Даниель.
Он поднял голову и увидел ее взгляд: тяжелый, околдовывающий, в нем были благодарность и призыв, взгляд любви. Он зажмурился: между ними было нечто более могущественное, чем любовь. Марсель была распахнута, он вошел в нее, теперь они составляли одно целое.
– Даниель! – повторила она.
Даниель открыл глаза и мучительно закашлялся; с ним случился приступ астмы. Он взял ее руку и, сдерживая дыхание, долго целовал ее.
– Мой архангел, – прошептала Марсель, глядя поверх его головы.
