– Я тебе куплю бутылку, чтобы ты упражнялась, – сказал Борис.
Ивиш секунду размышляла.
– Лучше тренироваться на коньяке, он крепче. – Она добавила с некоторой тревогой: – Думаю, теперь я повеселюсь. Никто ей не ответил. Она живо повернулась к Матье: в первый раз она на него смотрела.
– Вы хорошо переносите спиртное?
– Он? Он неподражаем, – сказал Борис. – Однажды я видел, как он выпил семь порций виски, рассказывая мне о Канте. В конце я уже не слушал, захмелел вместо него.
Это была правда: даже таким способом Матье не мог потерять себя. Пока он пил, он цеплялся. За что? Вдруг он снова увидел Гогена, толстое бледное лицо с опустошенным взглядом; он подумал: «За свое человеческое достоинство». Он боялся, что, забудься он хоть на мгновение, он внезапно обнаружит в своей голове, растерянной, плывущей, как знойный туман, мыслишку мухи или же таракана.
– Я боюсь опьянеть, – покорно объяснил он, – я пью, но отвергаю опьянение всем своим существом.
– Тут-то вы упрямы, – восхищенно сказал Борис, – упрямей осла!
– Я не упрям, а просто собран: не умею распускать себя. Мне всегда нужно мыслить о том, что со мной происходит, это моя самозащита. – Он шутливо добавил как бы для себя самого: – Я мыслящий тростник.
Как бы для себя самого. Но это неправда, он не был искренним: в глубине души он хотел понравиться Ивиш. Он подумал: «Значит, вот до чего я докатился!» Он докатился до того, что использует свою немощь, но не для того, чтобы извлечь мелкую выгоду, она нужна ему, чтобы любезничать с девицами. «Негодяй!» Тут он в испуге остановился: называя себя негодяем, он тоже не вполне искренен, по-настоящему он собою не возмущен. Это просто прием, чтобы откупиться, он надеялся избежать нравственного падения через свою хваленую «трезвость». Но эта трезвость ему ничего не стоила, она его скорее забавляла. И даже его суждения об этой трезвости – просто способ вскарабкаться на собственные плечи... «Нужно измениться до мозга костей». Но ему ничто не могло помочь: все его мысли с самого их зарождения инфицированы. Вдруг Матье открылся, как рана; он увидел себя всего, разверстого: мысли, мысли о мыслях, мысли о мыслях о мыслях, он был прозрачен до бесконечности, он до бесконечности прогнил. Потом все потухло, он снова сидел напротив Ивиш, которая странно на него смотрела.
– Ну как? – спросил он. – Вы днем занимались?
Ивиш рассерженно дернула плечами.
– Я не хочу, чтобы мне об этом напоминали! Надоело; я сюда пришла веселиться.
– Она весь день пролежала на диване, свернувшись калачиком, широко раскрыв глаза.
И Борис гордо добавил, не обращая внимания на мрачный взгляд, который на него метнула сестра:
– Она такая забавная, она может умереть от холода в разгаре лета.
Матье представил себе, как Ивиш несколько часов кряду дрожала, возможно, плакала. Впрочем, теперь ничего не было заметно: она наложила на веки голубые тени, на губы – малиновую помаду, алкоголь воспламенил ее щеки, она была обворожительна.
– Я хочу провести потрясающий вечер, – сказала она, – потому что это мой последний вечер.
– Не смешите.
– Да, – настаивала она, – я провалюсь, я это знаю, и сразу же уеду, я больше ни дня не смогу остаться в Париже. Или...
Она замолчала.
– Или?
– Ничего. Прошу вас, не будем больше об этом, это меня унижает. А вот и шампанское! – весело сказала она.
Матье увидел бутылку и подумал: «350 франков». Малый, накануне подошедший к нему на улице Верцингеторига, тоже был пропащим, но он потерпел крушение скромно, без шампанского и прекрасных безумств; и, кроме того, он хотел есть. Матье возненавидел бутылку. Тяжелая и черная, с белой салфеткой вокруг горлышка. Официант, наклонившийся над ведерком со льдом с почтительным чопорным видом, умело вращал ее кончиками пальцев. Матье смотрел на бутылку, непрерывно думая о вчерашней встрече и чувствуя, как сердце сжимается от подлинной тоски, но зато на эстраде некто благообразный пел в микрофон:
И потом эта бутылка, церемонно вращающаяся в кончиках бледных пальцев, все эти люди, варящиеся в собственном соку, не создавая себе лишних неприятностей. Матье подумал: «Шампанское отдает красным вином; в принципе это одно и то же. Впрочем, не люблю шампанского». Дансинг показался ему маленьким адом, легким, как мыльный пузырь, и он улыбнулся.
– Почему вы смеетесь? – спросил, заранее смеясь, Борис.
– Я вспомнил, что тоже не люблю шампанского.
Они втроем засмеялись. Смех Ивиш был пронзительным; ее соседка повернула голову и смерила ее взглядом.
– Хорошо же мы выглядим! – сказал Борис. Он добавил: – Мы можем его вылить в ведерко со льдом, когда официант уйдет.
– Конечно, – сказал Матье.
– Нет! – решила Ивиш. – Я хочу выпить; если вы не будете, я выпью всю бутылку.
Официант налил им, и Матье меланхолически поднес бокал к губам. Ивиш смотрела на свой с замешательством.
– Было бы неплохо, – сказал Борис, – если б его подавали кипящим.
Белые лампочки погасли, зажглись красные, и зазвучала дробь барабана. Маленький лысый и кругленький господин в смокинге выпрыгнул на эстраду и заулыбался в микрофон.
