Он посмотрел на Бориса: не нужно его сразу расспрашивать. Матье схватил его за руку и заставил сесть рядом с Ивиш. Борис машинально повторил:
– Лола умерла!
Ивиш обратила на брата широко раскрытые глаза. Она немного отодвинулась, будто боялась до него дотронуться.
– Лола покончила с собой? – спросила она. Борис не ответил, его руки задрожали.
– Скажи, – нервно повторила Ивиш, – она покончила с собой? Она покончила с собой?
Улыбка Бориса перешла в нервную гримасу, губы его подергивались. Ивиш пристально смотрела на него, теребя локоны. «Она ничего не понимает», – раздраженно подумал Матье.
– Хорошо, – сказал он, – вы нам все расскажете позже. А пока молчите.
Внезапно Борис начал смеяться. Он сказал:
– Если вы... если вы...
Матье резко ударил его кончиками пальцев по щеке. Борис перестал смеяться и, бормоча, посмотрел на него, затем немного обмяк и замер, глупо приоткрыв рот. Все трое молчали, а между ними стояла смерть, безымянная и священная. Это было не событие, скорее мутная среда, сквозь которую Матье видел свою чашку, мраморный столик и благородное злое лицо Ивиш.
– Что для месье? – спросил официант.
Он с иронией посмотрел на Бориса.
– Быстро принесите коньяку, – сказал Матье. И добавил как можно естественнее: – Месье спешит.
Официант удалился и скоро вернулся с бутылкой и рюмкой. Матье чувствовал себя вялым и пустым, только теперь он начал ощущать ночную усталость.
– Пейте, – велел он Борису.
Борис послушно выпил. Поставил рюмку и сказал как бы самому себе:
– Тут уж не до смеха.
– Бедный дурачок! – сказала Ивиш, придвигаясь к нему. – Бедный мой дурачок!
Она нежно ему улыбнулась, схватила за волосы и потрясла его голову.
– Ты со мной, у тебя такие теплые руки, – облегченно вздохнул Борис.
– Теперь рассказывай! – сказала Ивиш. – Ты уверен, что она умерла?
– Сегодня ночью она приняла наркотик, – с трудом проговорил Борис. – Мы опять поцапались.
– Значит, она отравилась? – живо спросила Ивиш.
– Не знаю, – ответил Борис.
Матье изумленно смотрел на Ивиш: она ласково гладила руку брата, но ее верхняя губа странным образом поднялась, оскалив мелкие зубы. Борис заговорил глухим голосом. Казалось, он обращался к кому-то еще.
– Мы поднялись к ней в номер, и она приняла наркотик. Первый раз она приняла у себя в гримерной, когда мы спорили.
– На самом деле это был второй раз, – заметил Матье. – Помоему, первый раз она приняла, когда вы танцевали с Ивиш.
– Пусть так, – устало отозвался Борис. – Значит, три раза. Она никогда столько не принимала. Мы легли, не разговаривая. Она вертелась в кровати, и я не мог заснуть. Потом она вдруг успокоилась, и я уснул.
Он выпил коньяк и продолжал:
– Утром я проснулся, потому что задыхался. Из-за ее руки. Она лежала на одеяле, придавив меня. Я сказал ей: «Убери руку, ты меня душишь». Она не убрала. Я подумал, что это жест примирения, и взял ее за руку – она была ледяной. Я спросил Лолу: «Что с тобой?» Она ничего не ответила. Тогда я изо всех сил оттолкнул ее руку, Лола чуть не скатилась с кровати, я встал, взял ее за запястье и потянул вверх, чтобы усадить ее. Глаза у нее были открыты. Я увидел ее глаза, – добавил он с какой-то злостью, – никогда не смогу их забыть.
– Мой бедный дурачок, – сказала Ивиш.
Матье пытался пожалеть Бориса, но это ему не удавалось. Борис приводил его в замешательство еще больше, чем Ивиш. Можно было подумать, что он злится на Лолу за то, что она умерла.
– Я схватил свои шмотки и оделся, – монотонно продолжал Борис. – Я не хотел, чтобы меня обнаружили у нее в номере. Меня не видели, когда я выходил: у кассы никого не было. Я взял такси и приехал сюда.
– Ты огорчен? – мягко спросила Ивиш. Она наклонилась к нему без особого сочувствия, просто она хотела это знать. Она сказала:
– Посмотри на меня! Ты огорчен?
– Я... – начал Борис. Он посмотрел на нее и быстро ответил: – Я в ужасе.
Он подозвал идущего мимо официанта:
– Еще коньяку.
– Так же срочно, как и первый раз? – улыбаясь, спросил тот.
– Да. Обслужите быстро, – сухо сказал Матье.
Борис был ему немного противен. В нем больше не осталось ничего от обычного суховатого, чуть неуклюжего изящества. Такое его лицо слишком походило на лицо Ивиш. Матье стал думать о теле Лолы, распростертом на кровати в гостиничном номере. Господа в котелках зайдут в номер, будут смотреть на это роскошное тело со смесью вожделения и профессионального интереса, отбросят одеяло и поднимут ночную рубашку, ища раны и попутно думая, что у профессии полицейского бывают и хорошие стороны. Матье вздрогнул.
– Она там совсем одна? – спросил он.
– Да, думаю, ее обнаружат к полудню, – с озабоченным видом сказал Борис. – Горничная всегда будит ее к этому времени.
– Значит, через два часа, – заключила Ивиш.
Она вновь обрела повадку старшей сестры. Она гладила волосы брата с жалостливым и торжествующим видом. Борис позволял себя ласкать; вдруг он вскрикнул:
– Мать твою!
Ивиш вздрогнула. Борис охотно употреблял жаргонные словечки, но никогда не ругался.
– В чем дело? – с беспокойством спросила Ивиш.
– Мои бумажки, – сказал Борис.
– Что?
– Бумажки, я идиот, оставил их там. Матье не понимал.
