— У вас никогда нет никаких сомнений в том, как кончится война?
— Никогда.
— Почему?
— Потому что я верю в смелость Франции, упорство Англии и юность Америки.
— А что олицетворяет Германия?
— Вульгарность.
Это была совершенно новая причина некоторого падения Германии. Она привела меня в восторг.
— Но вульгарность не значит слабость.
— Да, значит. У вульгарных людей недостаточно развита чувствительность и они не могут судить о психологии других, они подходят к всему только со своей меркой и, таким образом, не могут предвидеть возможные случайности. Это доказывает слабость.
— Как вы мудры, и как рассуждаете!
Она молчала.
— Все сражающиеся нации наполнятся вульгарными людьми, — даже, если победят, так как лучшие будут убиты, — рискнул сказать я.
— О, нет! У большинства из них души не вульгарны и только окружающая их обстановка заставила их выражать себя таким образом. Если, например, вы заглянете за напыщенность французской буржуазии, вы найдете ее дух восхитительным. Я предполагаю, что в Англии то же самое. Вульгарны те, которые стремятся выдать себя не за то, что они есть, а Германия полна такими.
— Вы хорошо ее знаете?
— Да, очень хорошо.
— Если это не ужасно нескромный вопрос — сколько вам лет мисс Шарп? — после этого разговора я чувствовал, что ей не может быть больше двадцати трех.
Она улыбнулась — вторая улыбка, которую я видел.
— Двадцатого октября мне будет двадцать четыре.
— Скажите, где только вы научились своей житейской философии за это время?
— Если только мы не спим на половину нас всему учит жизнь, в особенности, если она трудна.
— А глупцы, подобные мне — не желают учиться чему-либо и брыкаются среди колючек?
— Да.
— Все же, я постараюсь научиться всему, чему вы захотите научить меня, мисс Шарп.
— Почему?
— Потому, что я доверяю вам. — Я не прибавил, что это было потому, что мне нравился ее голос, что я уважал ее характер и…
— Благодарю вас, — сказала она.
— Будете вы учить меня?
— Чему?
— Как не быть никуда не годным.
— Мужчина знает это сам.
— Тогда — как научиться спокойствию.
— Это будет трудно.
— Разве я так невозможен?
— Не могу сказать, но…
— Но что?
— Нужно начать с самого начала.
— Ну и?…
— Ну и у меня нет времени.
Когда она сказала это, я посмотрел на нее; в ее голосе был слабый отголосок сожаления и поэтому я хотел видеть выражение ее рта, — но оно ничего мне не сказало.
Больше я ничего не мог извлечь из нее, так как после этого, довольно часто входили и выходили лакеи, меняющие блюда, и, таким образом, я не имел успеха.
После завтрака, я предложил выбраться в парк, по крайней мере, в цветник, и посидеть в тени террасы. Былое великолепие клумб исчезло и теперь они были полны бобов. Мисс Шарп последовала за моим креслом и с величайшим прилежанием заставила меня переделывать первую главу. В течение часа я, насколько мог, наблюдал за ее милым личиком. На меня снизошел покой. Мы твердо находились на первой ступеньке лестницы дружелюбия и если бы только я мог удержаться от того, чтобы не надоедать ей каким-нибудь образом.
Когда мы кончили работу, она встала.
— Если вы ничего не имеете против, так как сегодня суббота, я обещала Буртону свести счета и приготовить вам к подписи чеки. — Она взглянула на Буртона, сидевшего на стуле невдалеке и наслаждавшегося солнцем. — Я пойду теперь и займусь этим.
Мне хотелось сказать: «Чтобы чорт побрал счета», но я позволил ей уйти — в этой игре я должен быть черепахой, а не зайцем. Она слабо улыбнулась — третья улыбка — и ушла слегка кивнув мне головой.
Сделав несколько шагов она вернулась.
— Могу я попросить Буртона отдать мне хлебные карточки, которые я одолжила вам в четверг? — сказала она. — Теперь никто не может щедро обходиться с ними, не правда ли?
Я был в восторге от этого. Я был в восторге от всего, что задерживало ее со мною на лишнюю минуту.
Жадными глазами я следил за тем, как она исчезла по направленно к отелю, а затем я, должно быть, задремал на время, так как была уже четверть пятого, когда я вернулся обратно в свою гостиную.
А затем, когда я сидел уже в кресле, раздался стук в дверь и вошла она с чековой книжкой в руках. Прежде, чем я открыл ее или даже взял ее в руки, я уже знал, что случилось что-то, что снова изменило ее.
Ее манеры снова были полны ледяного почтения служащей, все дружелюбие, выросшее в последние два или три дня, совершенно исчезло. Я не мог вообразить почему.
Она открыла чековую книжку и протянула мне для подписи перо, я подписал около дюжины заполненных ею чеков, отрывая их один за другими по мере того, как подписывался. Она молчала и когда я кончил, взяла их, сказав вскользь, что принесет заново переписанную главу во вторник, а теперь должна торопиться, чтобы поймать поезд — и прежде, чем я успел ответить, вышла из комнаты.
Меня охватило ужасное чувство подавленности. Что бы это могло быть?
