Возрождение полностью

— И что нам воздалось по нашей вере? За все те столетия, что мы жертвуем той или иной церкви свои кровь и богатства? Уверения в том, что в конце концов мы попадем на небеса, где нам объяснят, в чем же была соль, и мы скажем: «Ну конечно же! Вот теперь я все понимаю». Отличная награда. Это вбивается в наши головы с младенчества: небеса, небеса, небеса! Там мы встретим наших погибших детей, там наши матери снова примут нас в свои объятья! Это пряник. Кнут, которым нас хлещут — это ад. Ад! Ад! Преисподняя вечных мук и проклятий. Мы угрожаем нашим детям — даже таким маленьким, как мой дорогой мертвый мальчик — вечным пламенем, если они украдут конфету или солгут насчет промокших ног.

Нет никаких доказательств того, что эти потусторонние места существуют, никакого научного обоснования, только пустые обещания вместе с нашим отчаянным желанием верить, что во всем этом действительно есть смысл. Но когда я стоял в задней комнате похоронного дома Пибоди и смотрел на изуродованные останки моего сына, который гораздо больше хотел попасть в Диснейленд, чем на небеса, мне было откровение. Религия — это духовный эквивалент страховой конторы, куда вы год за годом перечисляете свои взносы, а когда приходит черед получать возмещение, которое вы с таким — простите за каламбур — религиозным рвением оплачивали, выясняется, что конторы, что взяла ваши деньги, на самом деле не существует.

Тут в стремительно пустеющем зале встал Рой Истербрук. Это был здоровенный небритый детина, живший в ржавом трейлерном парке на восточной окраине города, неподалеку от границы с Фрипортом. Он, как правило, посещал церковь только в Рождество, но сегодня сделал исключение.

— Преподобный, — сказал он. — Я слышал, что в бардачке вашей машины нашли бутылку хмельного. А Мерт Пибоди сказал, что когда cклонился над телом вашей жены, от нее несло выпивкой. Вот вам и причина. Вот ваш смысл. У вас не хватает духу принять Божью волю? Отлично. Но оставьте в покое остальных.

После этого Истербрук развернулся и потопал к выходу.

От этих слов Джейкобс замер. Он стоял, вцепившись в кафедру, глаза на его бледном лице яростно сверкали, губы были сжаты так плотно, что их почти не было видно.

Поднялся мой отец.

— Чарльз, спускайтесь.

Преподобный Джейкобс тряхнул головой, словно хотел ее очистить.

— Да, — сказал он. — Вы правы, Дик. Все равно, что бы я ни сказал — ничего не изменится.

Но кое-что изменилось. Во всяком случае, для одного мальчика — изменилось.

Он сделал шаг назад, потом огляделся, точно забыл, где находится, затем снова шагнул вперед, хотя к этому моменту в церкви не осталось никого, к кому он мог обратиться, кроме нашей семьи, дьяконов и Бабули, которая так и осталась сидеть с вытаращенными глазами.

— И еще кое-что. Мы прах и в прах возвратимся. Может, там что-то и есть — но я уверен, что Бога, как его понимает любая из существующих церквей, там точно нет. Послушайте лепет соперничающих конфессий и тоже это поймете. Они нейтрализуют друг друга и в сумме дают ноль. Если вам нужна правда, сила, которая действительно сильнее вас самих — взгляните на молнию. Миллиарды вольт в каждом разряде, сила тока в сотню тысяч ампер и температура в пятьдесят тысяч градусов по Фаренгейту. Вот тут точно есть высшая сила, гарантирую. Но здесь? В этом здании? Нет. Верьте во что хотите, но вот что я вам скажу: за тусклым стеклом апостола Павла нет ничего, кроме лжи.

Он оставил кафедру и вышел в боковую дверь. Семья Мортонов сидела в тишине, которая, должно быть, наступает для людей, переживших взрыв бомбы.

Придя домой, мама ушла в большую дальнюю спальню, попросила ее не трогать и закрыла за собой дверь. Она оставалась там до конца дня. Клер приготовила ужин, и мы поели в почти полном молчании. Энди начал было цитировать какой-то отрывок из Писания, полностью опровергавший слова преподобного, но папа велел ему заткнуться. Энди взглянул на папины руки, засунутые глубоко в карманы, и заткнулся.

После ужина папа ушел в гараж, где в то время возился с «Дорожной ракетой-2». На этот раз Терри — обычно его верный помощник, можно сказать, его мальчик-алтарник, — не присоединился к нему, так что это сделал я… хотя и не без колебаний.

— Пап, можно спросить?

Он лежал на салазках под «Ракетой», держа в одной руке зарешеченный фонарь. Наружу торчали только ноги в брюках защитного цвета.

— Ну попробуй, Джейми. Если только не про эту утреннюю чертовщину. Потому что если речь об этом, то тебе тоже лучше заткнуться. Сегодня я не собираюсь это обсуждать. Хватит и того, что завтра нам придется писать в Союз методистов Новой Англии с просьбой, чтобы его уволили, а им, в свою очередь, придется обращаться к епископу Мэтьюзу в Бостоне. Херовая вышла история, и если ты когда-нибудь скажешь маме, что я употребил при тебе это слово, она меня отлупит, как мачеха рыжего пасынка.

Я не знал, относился ли мой вопрос к Ужасной проповеди, но был уверен в одном: я должен его задать.