– Она сейчас немного вялая, но это естественно после таких тяжелых судорог, которые вы описывали, – сказала Пейдж. – В остальном она выглядит нормально. Я даже не могу предположить, что вызвало у нее судороги. Все, что мы можем сделать, это только молиться, чтобы не было новых. Но не надо так уж волноваться – у семи детей из ста бывают судороги, Клара, и только немногие из них становятся постоянными.
Это была маленькая невинная ложь, потому что кроме нее Пейдж нечего было предложить: у нее не было лекарств, не было возможности провести анализы. Она даже не могла оставить ребенка у себя, чтобы пронаблюдать за ней, – Флетчеры должны вернуться на ферму к своему домашнему скоту, и вообще наблюдение будет безрезультатным, если нет лечения.
– Я хочу знать, будут ли еще судороги и когда.
В это утро других пациентов у Пейдж не было, и когда Тео, позаботившись о лошадях, зашел в дом. Пейдж пригласила Флетчеров в свою теплую кухню и угостила сандвичами и горячим супом, который грелся у нее на плите.
Пейдж старалась выглядеть веселой и оживленной до того момента, когда Флетчеры, приободренные ее поведением, не вскарабкались на свою двуколку уже в конце дня и помахали ей руками на прощание.
Когда скрип и стук колес замер вдали. Пейдж наконец-то могла перестать улыбаться. Она прикрыла за ними дверь, прислонилась к дверному косяку и разразилась потоком самых грязных ругательств, какие только знала.
Что хорошего от всех ее учебников, от всех лет практики, если она не может помочь одной крошечной девочке?!
В такие моменты все ее знания казались просто горькой насмешкой.
Она сидела, уронив голову на кухонный стол, на котором стыл нетронутый ею обед, когда поздно вечером в заднюю дверь проскользнул Майлс.
Она все еще была в своих джинсах – она переоделась в них, чтобы заняться домашними делами вне дома, принести дрова и воду, почистить стойло Минни и положить ей свежего сена и вообще за всеми этими делами забыться и избавиться от тяжелого ощущения, нависшего над ней грозовой тучей.
Она уже не надеялась, что Майлс сможет приехать сегодня вечером, проклиная, как всегда, отсутствие телефона, в итоге она никогда не знала, приедет он и когда.
– Майлс! Бог ты мой, Майлс, я так рада видеть тебя!
Она бросилась в его объятия, не дожидаясь, когда он сбросит свое тяжелое меховое пальто, не обращая внимания на снег, облепивший мех.
– Я вижу, ты оделась специально для меня.
Его рука в перчатке похлопала ее по заднице, которую облегали тесные брюки. Он крепко обнял ее и поцеловал, потом отстранился, чтобы снять пальто, шляпу и перчатки. Он сел на стул, расшнуровал свои мокасины из оленьей кожи и потом посадил ее к себе на колени, ожидая еще более страстного поцелуя.
Этот поцелуй затянулся надолго, пока он не встал и не поднял ее на руки. Через несколько секунд они уже были в ее спальне, и он швырнул ее джинсы на пол, где уже валялись его брюки.
Он не отвлекался на то, чтобы снять с нее остальную одежду, да и свою собственную – Пейдж дала ему понять, что она не хочет и не нуждается в предваряющей ласке. Они как безумные бросились в постель, и их взаимная страсть заставила их начать извиваться в тот же момент, когда Майлс вошел в нее.
Потом, лежа в объятиях друг друга, успокоенная его присутствием, Пейдж рассказала ему об Элли.
– Я чуть с ума не сошла, когда поняла, что ничего не могу сделать, – шептала она. – Маловероятно, что Клара и Тео когда-либо смогут заиметь другого ребенка, потому что у Клары скоро наступит климакс. И если она потеряет Элли…
Пейдж вздрогнула, и он еще теснее прижал ее к себе.
– Никто из нас не обладает божественной силой, дорогая. И одна судорога еще не означает смертный приговор. Как ты справедливо заметила Кларе, у некоторых детей бывают судороги по неизвестным причинам.
– Ты когда-нибудь испытываешь какие-то чувства к своим пациентам, Майлс? Просто ощущение у тебя в кишках, что что-то неправильно, хотя ты и не видишь никакой проблемы?
Она почувствовала, как он кивнул.
– Я хорошо это знаю. Это шестое чувство, которое развивается у некоторых врачей.
– Так вот, я испытываю такое чувство к девочке Элли. – Она вздохнула. – Пропади все пропадом, Майлс, но если бы я была пьющей женщиной, я бы сегодня напилась!
Он молча погладил ее по волосам и потом сказал со своим медленным акцентом:
– После смерти Бет я сильно пил.
– Бет… так звали твою жену?
Пейдж взяла его руку в свою и стала перебирать его пальцы, желая узнать что-нибудь о прошлом Майлса.
– Элизабет, но все ее называли Бет. Ты знаешь, Пейдж, когда у нее началось кровотечение, я чувствовал, что могу спасти ее. – Он издал звук, который можно было принять и за смешок, и за всхлип. – До сих пор мне так кажется, хотя прошло уже более девяти лет.
– Ты мог бы рассказать мне о том, как ты был молодым, Майлс? О своей семье?
Он глубоко вздохнул.
