— Лешенька, езжай осторожно, — просит она, садясь на заднее сидение рядом с внуком и поправляя на нем курточку.
Мы с Лизой невольно переглядываемся и кривим губы. «Лешенька» — это только последние пару лет. До этого Лиза была «предательницей и идиоткой», а я «этот придурок», потом нас игнорировали целый год, и только когда родился Максимка, Лилия Викторовна снизошла до того, чтобы начать с нами общаться. Если честно, мне это далось непросто. И была б моя воля, я б ее к жене и сыну на пушечный выстрел не подпустил. Но Лизе очень хотелось наладить отношения с матерью, и я сдался.
Правда, стоит отдать Лилии Викторовне должное: она оказалась неплохой тещей и отличной бабушкой. В Максике души не чает, и он, чувствуя свою власть, уже рулит ею, как хочет.
Когда мы минут через сорок подъезжаем к дому отца, бабушка сама будит Макса, и он ее радостно обнимает. В дом они тоже идут вместе, забрав с собой мягкого синего зайца.
Лиза собирает оставленные Максимкой шапку и шарф, берет его игрушки. Она не видит, как я наблюдаю и любуюсь ею, не подозревает, как мало в ней осталось от той высокомерной девицы, которую я встретил в «Мотыльке».
— Красавица! — шепчу ей, когда, поправив платье, она глядит в зеркало.
— Да ладно…, - смеется, прижимаясь ко мне. — Это просто платье новое… и макияж.
Дурочка! Она думает, что изменилась, стала сильной, уверенной, а на самом деле, она просто вернулась к себе настоящей… и меня вернула.
Обнимаю ее и разворачиваю к дому, где уже изо всех окон на нас смотрят любопытные родственники.
— Леша, — говорит она вдруг, мечтательно глядя на коттедж моего отца, — а у нас когда-нибудь будет такой дом?
Не могу удержаться от улыбки. Вообще-то это сюрприз, но я уже кое-что предпринял, чтобы через год-полтора переехать с семьей за город.
— Вот родишь второго ребенка, — лукаво прищуриваюсь, — тогда и построю.
Она неожиданно напрягается, видимо, не оценив моей шутки, потом снисходительно наклоняет голову.
— Романов, я, конечно, не уверена, но, по-моему, тебе нужно поторопиться!
Несколько секунд смотрю на нее непонимающе, потом до меня, наконец, доходит смысл сказанного.
Пашка однажды, видимо, понаблюдав за нами, объявил, что с Лизой я становлюсь подкаблучником. В общем-то я не спорю. Но главное, что я стал с ней счастливым и в лепешку расшибусь, чтоб и она была со мной счастлива. Поэтому я сглатываю ком в горле и шепчу, целуя ее в волосы:
— Все будет, Лиза!
