Они возвращались под вечер, и я крутился вокруг, пока они вылезали из машины, мне до смерти хотелось выведать, куда папа возит Роберта, но на мои осторожные вопросы вроде: «как прошёл день?» папа отвечал односложно, посмеиваясь в усы. Моё любопытство усиливалось ещё тем, что у папы на лице появлялось особенное, давно не виданное выражение удовольствия. Такое бывало раньше, когда он, сколотив на террасе неказистую табуретку из смолистых досок, зачистив ее и покрыв олифой, звал маму, чтобы продемонстрировать ей работу. Мама улыбалась, зажимая античный нос кончиками пальцев, и говорила, что прелестный стульчик великолепно впишется в интерьер детской, папа в ответ смущенно откашливался и добавлял: «кстати, мне предлагали олифу подешевле, но я выбрал самую лучшую». Он обнимал маму за талию и они шли домой – и папины глаза лучились, как и когда-то в салоне Гольфа после первой поездки Роберта по шоссе, как и в тот вечер, когда папа с Робертом, уставшие после очередной вылазки на Линкольне, заходили вдвоём в тёплый просвет входной двери, откуда уже доносился дразнящий запах ежевичного пирога. Они вошли, а я стоял ещё некоторое время на крыльце и смотрел в небо, силясь уловить в звездном омуте ответы на свои вопросы; Орион, Плеяды и чёрные контуры сосен благоговейно молчали, и далеко за моей спиной трижды прогудел корабельный горн. Потом вышел Роберт, уже в домашнем, он взял меня за плечо и смотрел в небо вместе со мной. Я спросил: «Роберт, покатаемся завтра?» – и Роберт, глубоко вздохнув, обнял меня крепче и сказал: «Однажды и ты повзрослеешь. Пойдём домой».
И тогда, захлопнув за собой дверь, в тишине прихожей я ясно услышал хриплое дыхание морского зверя, почувствовал запах йодистой гнили и понял, что все изменилось и не будет прежним больше никогда. И позже, за ужином, все сидели за столом, как и обычно: папа, ещё не снявший рубашку с крахмально белыми манжетами – во главе; Роберт – одесную, с прямой, как мачта фрегата, спиной; на углу – мама, похожая на печальную графиню с полотна Гойя, подпирающая рукой точеный подбородок. Я жевал пирог, который почему-то был теперь холодным, все молчали. Что-то было не так, что-то солёное и недосказанное витало в воздухе, концентрируясь вокруг мамы и Роберта, создавая между нами стеклянные, до самого неба, стены. Только папа был весел, смеялся и нахваливал пирог, на что мама отвечала «да-да» невпопад, каким-то пустым голосом.
И когда папа, достав из серванта пыльную бутылку ежевечернего бордо, впервые предложил Роберту разделить с ним ритуал («добрый сын идёт по стопам отца»), и Роберт, выпрямив спину пуще прежнего, громко отпивал разведённое напополам с кипятком розовое тепло, – мама встала, пропищав что-то про головную боль, и винной пробкой выскочила из кухни, закрывая лицо руками.
Папа помрачнел и вышел вслед за ней, не доев третий кусок холодного пирога. Когда он вставал, я тоже поднялся было со стула, но мне строгим выкриком было велено оставаться тут. Я все равно пошёл – примерно через минуту, оставив ничуть не смутившегося Роберта допивать вино на кухне. Из полуоткрытой двери маминой спальни в тёмный коридор лился свет, и я остановился. Слышались мамины всхлипывания и папины мерные, ямбические шаги, и такими же мерными были доносившиеся до меня обрывки его фраз: «он всегда любил море», «он вернётся отважным мужчиной», «он вырос, в конце концов». И никто – ни я, ни папа с Робертом – не понимал, что этими словами не успокоишь маму, ведь исчезал ее Роберт, исчезал точно так же, как совсем недавно исчез мой Роберт, растворился в морском тумане вместе с мечами и арбалетами, лесными тайниками и разноцветными картами, франкфуртскими сосисками и хитро подмигивающими поворотниками Гольфа.
