Я смотрел на Роберта и боялся произнести хоть слово, чтобы меня тут же не хватил сердечный приступ. В голове медленно ворочались мысли, тяжёлые и скользкие, как глубоководные медузы. Разница между Робертом моего детства, моим заботливым Робертом и сидевшим напротив меня человеком была такой же, как между Гольфом и Линкольном – нет, между Гольфом и шагающим экскаватором. И все же было в его серых глазах что-то давно и хорошо знакомое, воскрешающее в памяти старые краски и звуки, вкусы и запахи, давно исчезнувшие в тумане дней. Я не мог пошевелиться ещё несколько минут. Роберт, словно понимая это, тоже ничего не говорил больше, раскурил трубку, приоткрыл окно и выпустил несколько сизых вишневых колец, причмокивая губами. И только тогда я смог вымолвить, сам себя не слыша, единственное, на что хватило мыслей:
– Какого черта ты здесь делаешь?
– Прихожу иногда послушать музыку и подумать. Сегодня не повезло – застал дождь на полпути, промок, как собака.
Каждое слово Роберта звучало гулким, несуразным аккордом, и мне приходилось вслушиваться и всматриваться изо всех сил, чтобы не потерять почти невесомое ощущение реальности происходящего.
– Но ключ… Мама нашла его только вчера.
Роберт засмеялся.
– Я был неглупым парнем, а? Сделал себе второй на всякий случай.
И тут прорвалась туманная пелена перед глазами, и из меня вперемежку со слезами и отчаянной бранью вырвался целый поток бессвязных фраз – о том, что Роберту следовало бы подохнуть в Венесуэле или Гваделупе вместо того, чтобы вот так возвращаться; о том, что постаревший папа верит в своего сына, отважного капитана Роберта, больше, чем во всех богов вместе взятых; о том, что если уж не удалось исполнить мечту детства и стать искателем приключений, так надо было вернуться домой и не мучить родных; о том, что я шесть лет ждал старшего брата, а встретил лесного оборванца; о том, что я читал письма Роберта перед сном вместо Жюля Верна и Майн Рида, а теперь не знаю, верить им или нет. Я кричал, срывая голос, и колотил руками по рукояткам кресла, и солнце слепило глаза, а когда поток иссяк, я вытер слезы и замолчал, обессилев. И тогда Роберт, который все это время молча слушал, сощурив глаза и выпуская дым тоненькими струйками из ноздрей, сказал:
– Ты ведь тоже повзрослел, Макс. Пойдём, подышим воздухом. Тебе нужно успокоиться.
Он сунул трубку в тряпичный кисет, заглушил мотор, достав из кармана свой ключ – безо всяких брелоков, вышел сам и помог выйти мне. Воздух был густым, влажным и тёплым, мы побрели через лес в сторону моря. Я смотрел под ноги, пинал шишки и слушал Роберта вполуха. Он говорил что-то о том, как служил на корабле, о сомалийском плену и нищете, о смерти и жаре, выжигающей череп насквозь, о предательстве и работе на придорожной автомойке. Между сосновыми стволами появился просвет, и скоро мы вышли к высокому песчаному обрыву, поросшему острой сухой травой. Роберт остановился и скрестил руки на груди, перед ним раскинулось море – все та же бесконечная чернота с мраморной пеной, то же мутное солнце, но другой Роберт. Я вспомнил, как зачарованно шесть лет назад смотрел мой старший брат в бушующую глубину, как розовели его щеки, ровнело дыхание. Сейчас ничего этого не было, и Роберт смотрел на кончики своих ботинок, ковыряя песок; мы помолчали какое-то время. Потом Роберт сказал:
– Знаешь притчу о блудном сыне?
Я ответил, что знаю. Роберт продолжил:
– Тебе повезло, Макс. Мы с тобой поменялись. Я ведь был хорошим старшим братом, а, Макс? – Он нервно поежился, и глаза его ещё больше сузились. – А теперь я – оборванец, блудный сын, и подножный корм – пища моя, и всю свою жизнь, всю свою мечту я промотал. Но знаешь что?
– Что? – сказал я, смотря, как проплывает тень корабля на горизонте, и мне почему-то стало не по себе.
– Не я себя таким сделал, Макс. Видит Бог, – тут он закатил глаза к небу, – видит Бог, это все они. Море и отец. Они меня в это впутали. Я был старшим братом, я, я! – он сплюнул в песок и отвернулся в сторону чащи, беззвучно трясясь.
С моря подул ветер, поднимая в воздух вихри песка, и тут же стих. Флаг на конце пирса поник, и далеко внизу два мальчика в капюшонах сворачивали змея, обматывая его бечёвкой. Роберт снова повернулся ко мне, его глаза были красными, но он улыбался.
– Все эти старые истории – ерунда, Макс. Я тут уже почти год. Может, и вернусь. Мама знает, я передаю ей письма через знакомых.
– Мог бы и мне передать. Наплёл бы что-нибудь про африканские джунгли, и все было бы в порядке.
– Все, что я писал – чистая правда.
– А отец?
Роберт помолчал минуту.
– Я не был блудным сыном, Макс. Не был и не буду. Пусть он верит. Веру нельзя разрушать.
– Дело твоё.
Он уселся на песок, скрестив ноги, и я сел рядом. Мне не хотелось разговаривать, и Роберт, мой старший брат Роберт, который был моим детством и забрал его, а потом все потерял – тоже молчал, смотря, как внизу разбиваются о камни чёрные волны. Потом он сказал:
– Знаешь, я живу тут, неподалёку. Приходи как-нибудь ко мне. Поедим франкфуртских сосисок.
