Однако, прежде чем продолжить повествование о нелегкой судьбе пленных пассажиров "Семерки", попавших в крайне тяжелое положение, пришло время рассказать о Силоносе, отправленном по злой воле Апеллеса в далекий и опасный Дура-Европос.
За два года, что Силонос там не был, положение форпоста резко ухудшилось. Значительно изменился состав гарнизона, но что особенно встревожило вновь назначенного гипарха – это полное отсутствие офицерского состава. Главкон, как он знал, погиб. И место его пустовало. В Антиохии, с горечью отмечал Силонос, по-прежнему были заняты какими-то важными делами, но чаще всего грызлись за теплые места, поближе к императору.
Филона – когда-то делового и подтянутого командира отряда лучников, он попросту не узнал. Перед ним оказался обрюзгший медлительный человек в его глазах застыла тоска и полное безразличие. Однако когда он увидел Силоноса, эта тоска мгновенно улетучилась. Её место занял неподдельный испуг, суеверный страх, как у человека неожиданно увидевшего привидение. Приподнялся, было, но потом махнул рукой и вновь погрузился в подушки.
– Садись, – кивнул он на стоящее рядом кожаное кресло, когда-то подаренное Силоносу иудеями Дура-Европоса, – если ты, конечно, не… привидение? Подушек ты, как мне помнится, никогда не жаловал, – Филон попытался изобразить на широком крестьянском лице улыбку. – Мол, это только мы стали такими изнеженными.
Силонос устало присел. Оглядел просторный офицерский шатер. На секунду задержал взгляд на подвешенном к потолку керамическом лампионе, кода-то подаренном ему Эльазаром. Лампион был засижен мухами. Густые паутинные нити плотно окутали чаши светильника. Видимо с отъездом Силоноса их никто не зажигал. Однако светильник висел всё на том же месте.
– Я теперь здесь один, – вновь раздался хриплый голос Филона. – Приличному человеку, – язвительно произнес он, – здесь давно нечего делать, а тем более обладающему, как мне нашептывали, хорошими связями там… – и он поднял палец. Потом вдруг посерьезнел и с давно затвердевшей горечью сказал:
– Главкон тебя ненавидел. Он писал на тебя доносы и меня подбивал на эту гадость. Но я то тебя знаю! Вместе были в нелегких переделках. А это была лучшая проверка. Главкон даже деньги, вырученные от продажи изделий гончарной мастерской, зачислил тебе в вину. Хотя аккуратно прятал в кошелек свою долю…
– Когда ты уехал, я ему высказал всё, что о нем думаю – продолжал Филон, не в силах остановить прорвавшуюся боль. Мы даже фехтовали амфотерами, – так он назвал короткие мечи, постоянное ношение которых было обязанностью каждого офицера. И Силонос увидел на плече Филона глубокий шрам зажившей раны. – Хорошо – вовремя остановились.
– Но ненависть, – продолжал он, – точнее зависть, не оставила Главкона, и, однажды, когда мы были на маневрах, он велел рабам разрушить до основания керамические мастерские, построенные иудеем. Лучники – фессалийцы, сильно обиделись на него. Ведь и им кое – что перепадало от продажи керамических изделий.
Силонос слушал молча. Многое вспомнилось, сопоставил факты и только теперь понял, почему у него не получилась ни одна искренняя беседа с Главконом.
– Его убили парфяне, – мрачно сказал Филон, – странно, но только его. Я расследовал эту схватку. Он шел первым, почему не послал разведчиков – не знаю, а из солдат-лучников я ничего не смог выжать. …Такие у нас дела.
Потом резко сменил тему, спросил:
– Почему ты возвратился в это проклятое место? С твоей-то родословной… Пополнение не присылают, даже наоборот, отозвали опытных солдат и отправили воевать в ту саму гипархию, из которой был рекрут Эльазар… И, вообще, что там происходит?
Ты ведь отслужил в Иудее около двух лет, – и в раздумье добавил: – Если подняли мятеж такие парни, как твой рекрут, то нелегко придется нашему императору, – и он вызывающе засмеялся.
Потом довольно легко поднялся. Поставил на стол кувшин с вином, копченое мясо, тарелку с пшеничными лепешками.
– Рад тебя видеть! – поднял кубок Филон.
– Рад встретить живую душу! – ответил Силонос.
Выпили.
– С твоим отъездом всё пошло на перекосяк, – опустив голову, продолжал Филон. – Главкона убили парфяне. Потом почему-то перестали нас тревожить.
– Они перенесли боевые действия в сторону Персии, – объяснил Силонос, – там что-то серьезное затевается.
– Сам чёрт сломит ногу в этой путанице, – пожал плечами Филон, – нас теперь можно взять голыми руками, а они пошли против персидской империи.
Говоря все это, Филон подливал и подливал в кубки неразбавленное вино и, не глядя на Силоноса, непрерывно пил.
Силонос смотрел на Филона с грустью. Он знал, что тот, будучи сыном фессалийкого винодела, с огромным трудом дослужился до высокого офицерского звания.
Ему было значительно сложнее, чем юношам из потомственных военных семей. И это вызывало у Силоноса уважение и теплые чувства к Филону, сейчас явно потерявшему точку опоры. А тот, пьянея, утратил стройность речи, и явно торопливо, запихивал в рот огромные куски мяса.
