Устинья-то умная, честь блюдет, по сеновалам со всякими разными не бегает. Михайла точно знал. Фёдор еще два раза ей записочку передать пытался, оба раза она ее не то что не открыла, первый раз так, не читая, и порвала, а второй раз уронила, да и наступила, в грязь вдавливая.
Вроде бы понятно все?
Кому понятно, а Фёдора заклинило. Заусило так, что Михайле даже жутковато становилось.
Раньше-то он думал, что все просто будет. Попросит он, и выдадут за него замуж Устинью. Ан нет! Чем дальше, тем тоскливее становилось Михайле. Не отдаст Фёдор ее никому. Не отдаст.
А вспоминая, как он на Лобной площади расхаживал, вдвойне страшно становится. Господи, упаси от такой любви!
Но, может, увозом можно? Убежать с любимой?
Да только вот… это ему Устинья люба. Даже больше, как безумие какое. А он ей? Она ведь его даже и не видела. Не заметила.
Аксинья с ним побежит хоть сейчас, да не нужна ему Аксинья. А Устя?
Увидеться бы, поговорить… да как? В терем пролезть?
Можно. Но коли шум поднимется, Устинья ему помогать не станет, это не Аксинья. Все потерять в минуту можно. Тут и царевич не простит никогда. И не отболтаешься, попросту слушать не будут. Рисковать Михайла мог. Но когда была хоть какая надежда на выигрыш. А тут-то никакой! Вообще!
И смысл?
Надо подождать. Надо просто подождать.
И Михайла очаровательно улыбнулся Аксинье:
– Ксюшенька моя. Радость моя…
Даже если ловишь осетра, карасика с крючка отпускать не стоит. Авось да и пригодится. Хоть бы и кошке скормить.
Илья Заболоцкий как раз на часах стоял.
Вышел на службу? Ну так дежурь…
Стоял, скучал, рот зевотой драл.
Стоять надо, да кому та Часовая башня нужна? Сюда и не ходит никто…
Кроме…
А что тут надо боярину Раенскому? Платона Михайловича Илья не слишком любил. А за что его? Умная сволочь. И к царице вдовой вхож. А уж та… Лучше ей на когти и не попадать. А то и под батога лечь можно, не посмотрят, что боярич.
Вот этот самый боярин к Илье и подошел:
– Ты Илья Заболоцкий? Алексея боярина сын?
– Я, боярин.
Нравится тебе Раенский, не нравится, а вежливым быть лучше. Целее будешь.
– Вот и ладно. Передай отцу, я к нему завтра с утра в гости буду.
– Боярин?
– Говорить будем.
– А про что, боярин?
– А то не твоего ума дело. Молод еще.
Развернулся да и пошел восвояси. Илья едва не плюнул в досаде.
Ну не сволочь? Молод, глуп…
А ты старым родился и мудрым? Да? И с бородой, наверное. За нее и вытягивали.
Тьфу!
– Теодор, мин жель, предлагаю сегодня прогуляться к веселым девочкам. Там, говорят, пополнение.
Руди ожидал веселого согласия, но Фёдор только головой покачал:
– Не знаю. Не хочется что-то.
– Теодор, я тебя не узнаю!
Фёдор и сам себя не узнавал. Но не хотелось.
Вот в храм каждое воскресенье он ходил обязательно. А к девочкам… нет, не хотелось. Не те они.
Не такие.
А вот Устинья… волосы у нее словно медь старая, глаза серые, глубокие и ясные, кожа тонкая, светлая, почти прозрачная. И вся Устя такая… словно рассвет.
– Не хочу, Руди. Поехали на реку? Посидим, как в детстве…
Руди расплылся в широкой улыбке:
– Теодор, ты помнишь? Поедем, конечно!
Михайла подвернулся сразу же, за дверью. Ему Руди и выдал указания.
Приготовить все для посиделок на берегу. Вина взять, покушать чего, для сугрева что понадобится… может, полость медвежью, может, еще чего.
Михайла поклонился – и принялся за дело.
Поздней ночью мужчины сидели на берегу реки Ладоги, там, где она делала крутой поворот. Рыбаки то место не любили, омуты да и коряги, зацепится крючок – не вытащить. Только попрощаться. Про сеть уж и говорить не стоит [36].
Фёдор о рыбе не думал. Просто сидел, потягивал из кубка горячее вино с пряностями, смотрел на небо, на реку…
Не гневался, не думал ни о чем. Пребывал в расслабленном состоянии, таком редком, таком беспечальном… Устя? Да, ему хочется к ней. И чтобы она обняла и по волосам погладила, и… просто это – его. Его река, его светлое течение. Его Устинья…
Смотрел на воду и Михайла.
Мысли его были похожи на темный глубокий омут.
О чем он жалел – нет у него надежного подручного. Абы кого о таком не попросишь, а как хорошо было бы! Выстрелил бы кто из арбалета сейчас в Фёдора или из пищали там… да хоть из рогатки! Тут главное что?
Чтобы Михайла героически царевича собой закрыл и, может, даже рану при этом получил. Не слишком серьезную, но жутковатую. А то подвиг его с ядом уже забываться начал.
Но кому такое доверишь?
Разве помечтать…
Михайла смотрел туда, где сам бы разместил стрелка. Да, вот оттуда… кажется ему? Или что-то задвигалось в темноте?
Может, сиди он у огня, и не заметил бы ничего. Глаз человеческий так устроен, к свету привыкает мгновенно, к темноте долго и видит в темноте потом хуже. Но если уж привык…
Что-то шевельнулось.
Двинулось.
И Михайла кинулся вперед, сбил Фёдора под обрыв, сам улетел вместе с ним, чудом оба в реку не свалились…
Грохнул выстрел пищальный. Не рядом, вдалеке…
Закричала почти человеческим криком раненая лошадь.
Эхом отозвался Руди. Таким… неприлично-бранным эхом.
Фёдор дернулся, но Михайла его не пустил:
– А ну, лежи!
Царевич так опешил, что даже и не огрызнулся. А Михайла приподнялся на локтях:
