– Мистер Дуглас, я очень устал, как вы заметили сами, уже довольно поздно. К тому же, недавно я лишился очень дорогого человека, и до сих пор горюю. Так что, если можно, ближе к делу, пожалуйста.
– Окей. Вы, наверное, догадались, речь пойдет о Лорейн.
– Не догадался, но в принципе да, мог бы.
– Это, может быть, прозвучит наивно. Я прошу вас повлиять на нее. Вы, как я понимаю, много значите в ее жизни.
– О, вы преувеличиваете.
– Нет, нет. Так и есть. Она очень, очень вас ценит.
– С чего бы очень? Мы не так давно и дружим с ней. И не слишком близко. Просто приятельствуем, дети учатся вместе. А как, собственно, по-вашему я могу на нее повлиять?
– Понимаете, в свое время я совершил ошибку. Чёрт знает, что нашло на меня. Кризис среднего возраста, или вроде того. Захотелось приключений, вольной жизни, показалось, что поторопился обзавестись семьей. Короче, просто сбежал. Хотел начать заново. А вот теперь наоборот, пытаюсь всё вернуть. Мы ведь даже не разведены с ней официально. И вот мое появление вылилось в повод как следует оформить все бумаги. Она хочет расставить точки над i, узаконить разрыв.
– Ее можно понять.
– Разумеется. Но почему бы не дать мне шанс? Я хочу быть с сыном, вообще, со своей семьей. Теперь я точно знаю, что сделал правильный выбор, женившись на Лорейн. Она моя женщина. Та самая, если вы понимаете, о чём я.
– Я понимаю. У меня тоже был такой человек. Тот самый. Единственный. Только для меня.
– Вот видите! О, господи! У вас и впрямь большое горе. Пожалуйста, простите, я так бесцеремонно вторгся.
– Ничего. – Патрик закрыл лицо ладонями. – Это вы извините меня. Сейчас я успокоюсь.
– В принципе, просьбу свою я уже изложил, так что мне пора. Послушайте, а не хотите поехать куда-нибудь? Выпить, отвлечься.
Патрик шмыгнул носом, улыбнулся.
– А вы не такой гомофоб, как ваш приятель Хэнк?
– У него, всё-таки, есть причина. А у меня – никаких.
– Злые гомосеки вырвали из рук горячо любимое дитя? Это вы называете причиной?
– Вообще-то я имел в виду его отца.
– Клянусь, ни о чём подобном я и не слыхивал.
– Ну, вот и поедемте. Вам не помешает немного развлечься. Заодно перетрем это дело.
– Спасибо, Майк, никак не могу. Дочка одна останется.
– Ясно.
– Отвыкли от отцовских обязанностей?
– Каюсь, каюсь.
– Наверное, я не должен вам этого говорить, дружеская солидарность будет нарушена, ну, да ладно. В общем, знайте, не всё так однозначно, как кажется. Как она пытается вам показать. Она сомневается, Майк. Очень сильно сомневается. Думаю, разговоры об оформлении бумаг, своего рода проверка, я бы даже сказал, истерическая демонстрация. Боюсь ошибиться, но, полагаю, вам следует быть понастойчивей, поуверенней в себе. Возможно, она и сдастся.
– Я, вроде, и так уж напираю слишком сильно. Сегодня она судебным запретом пригрозила.
– В первую очередь она мать. Немного ревнует к вам Саймона. Обидно, она всегда была рядом, а вы явились через столько лет и он уже души в вас не чает. Но, вместе с тем, она прекрасно понимает, нельзя лишить мальчишку отца. Тем более родного. Будьте осторожны, не переусердствуйте, но и не отчаивайтесь, не опускайте рук.
Майк глубоко вздохнул:
– Ох, как это тяжко. Все эти игры «политические». Ну, что же, сам виноват. Оборвать легко, а вот связать обратно…
– Извините, не слишком помог вам. Надавал противоречивых советов: «будь понастойчивей», «не перегибай».
– Нет, нет, я очень тебе благодарен. Хотя бы дал понять, что всё не безнадежно.
– Не безнадежно. Ни в коем случае. И, знаешь, я попробую склонить ее в нужную сторону.
– Правда?! Позволишь обнять тебя?
– С удовольствием, спасибо.
– Тебе спасибо! Дай мне свой номер, может, встретимся на днях? Посудачим о Хэнке.
– О, непременно! Я умираю от любопытства.
«Славный парень. И такой приятный на ощупь. И пахнет хорошо». Патрик давно уже не вдыхал так глубоко настоящего мужского запаха. Следует признать, белье и подушка сохранили немногое. Почти одну иллюзию. «На месте Лорейн я бы не долго кочевряжился. Нужно будет сказать ей об этом. Майк хороший человек. Добрый и совестливый. Кажется, он уже достаточно наказан. Можно допускать к телу». Патрик хотел сейчас же позвонить ей, но раздумал. Появилось ощущение упущения. Будто забыл нечто важное, отвлекся от чего-то не терпящего пренебрежения. Ах, да. Конечно отвлекся. Ведь Дуглас прервал его «сеанс связи» с Роджером.
Катарсис прошел. Наступило опустошение. Он вернулся в свое соломенное кресло, взглянул на звезды, набрал полные легкие прохладной вечерней свежести. Тягучие, навязчиво повторяющиеся мысли сами собой сложились в нехитрые, кое-как рифмованные строчки:
Забери меня к себе.
Сжалься.
Что мне делать без тебя в этом мире жестоком и грубом?
Забери меня к себе.
Ну, пожалуйста!
Что тебе стоит, протяни только руку.
Забери меня к себе.
Я хочу улететь в твою долгую синюю высь.
Забери меня к себе.
Забери!
Ну, а если не можешь – вернись.
