Возвращение полностью

Сеньора Рамирес переживала за учебу Мерседес: табели успеваемости не радовали. Ей хотелось удостовериться, что дочь не упустит возможностей, которые может предложить меняющийся мир.

– Мерче, когда ты уже наконец останешься дома и сядешь за уроки? – допытывалась она. – Ты же не можешь всю жизнь крутиться да вертеться. Танцами не прокормишься.

Мать старалась говорить шутливо, но настроена была серьезно, и Мерседес об этом знала. Девушка прикусывала язык, чтобы удержаться от ответа.

– С матерью спорить без толку, – говорил ей Эмилио. – Ей тебя никогда не понять. Как и меня она совсем не понимает.

По мнению Кончи, без цыганской крови Мерседес никогда не стать «настоящей» танцовщицей. Сеньора Рамирес верила, что только хитанос умели танцевать и, если уж на то пошло, играть на гитаре фламенко.

Ее мнения не разделял даже Пабло.

– Да она ничуть не хуже ни одной из них, – говорил он жене, заступаясь за дочь, пока они смотрели, как Мерседес танцует на праздниках.

– Пусть даже и так, – отвечала Конча, – но, по мне, было бы лучше, если бы она занялась чем-нибудь другим. Я так чувствую.

– А вот она «чувствует», что танцы – это ее, – смело вмешался в разговор Эмилио.

– Не твоего ума дело, Эмилио. Ты бы лучше поменьше ее подзадоривал, – отрезала Конча.

Отец всегда поощрял любовь Мерседес к танцам, но сейчас ее увлечение стало вызывать у него беспокойство, хотя и по иным, чем у его жены, причинам. Победа на выборах досталась консерваторам, волнения на севере страны не утихали, и жандармы принялись закручивать гайки, преследуя всех, кто уже по виду не вписывался в установленные рамки. Любой, кто якшался, например, с цыганами, теперь приравнивался к лицам, ведущим подрывную деятельность. То, сколько времени Мерседес проводила в Сакромонте, стало тревожить даже его.

Однажды днем Мерседес, прибежав от своей наставницы, буквально влетела в двери «Эль Баррил». В баре не было никого, кроме Эмилио, который вытирал за стойкой чашки с блюдцами. Теперь он почти все время работал в кафе. Родители отдыхали в квартире, Антонио находился в школе, – у него был последний урок семестра, а Игнасио уехал в Севилью на корриду.

– Эмилио! – выдохнула она. – Отпросись сегодня на вечер. Ты должен пойти со мной!

Она приблизилась к стойке, и он увидел капельки испарины у нее на лбу. Должно быть, она бежала изо всех сил: ее грудь тяжело вздымалась, а длинные волосы, которые она иногда, собираясь в школу, заплетала в аккуратную косу, сейчас растрепались и лежали свободно на плечах.

– Пожалуйста!

– С чего вдруг? – спросил он, продолжая вытирать блюдце.

– Будет хуэрга. Мария Родригес мне только что сказала: приезжает сын Рауля Монтеро, будет там играть. Сегодня вечером. Нас всех пригласили, но ты же знаешь, одна я пойти не могу…

– Во сколько?

– Где-то в десять. Эмилио, ну пожалуйста! Очень прошу, сходи со мной!

Вцепившись в край барной стойки, Мерседес умоляюще глядела на брата широко распахнутыми глазами.

– Ладно. Спрошу у родителей.

– Спасибо, Эмилио. Говорят, Хавьер Монтеро играет почти так же блестяще, как его отец.

Он понимал, отчего сестра так разволновалась. Старуха сказала ей, что, если Хавьеру Монтеро досталась от отца хотя бы сотая доля его привлекательности и десятая доля его таланта гитариста, тогда на него стоит сходить посмотреть.

Не сказать, чтобы Хавьер Монтеро был личностью совсем уж неизвестной, о нем знали многие из хитанос. По их приглашению он и приехал из своего дома в Малаге. Музыканты со стороны не были редкостью, но этого гостя местные ждали с особым нетерпением. Его отец и дядя считались знаменитостями среди исполнителей фламенко, и в тот летний вечер 1935 года Эль Ниньо, или Малыш, – так его прозвали – должен был выступить в Гранаде.

Когда они вошли в длинное помещение без окон, сидевший на стуле человек уже негромко наигрывал фальсету, вариацию партии, которой он позднее откроет свое выступление. Им была видна лишь его макушка да копна блестящих черных волос; свешиваясь, они полностью скрывали его лицо. Любовно склонившись над гитарой, он, казалось, прислушивался, словно верил, что инструмент сам подскажет ему мелодию. Поблизости кто-то ненавязчиво выстукивал ритм по крышке стола.

За все те десять минут, пока люди продолжали заполнять помещение, вверх он так и не посмотрел. Потом поднял голову и уставился в пространство перед собой, обратив взгляд куда-то в сторону только ему одному видимой точки. Его лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности, зрачки темных глаз едва различали очертания тех немногих, кто уже занял свои места. Свет падал на них сзади: лица зрителей оставались в тени, а их силуэты окружало сияние.

Молодой Монтеро находился в пятне света, и каждый мог его хорошенько рассмотреть. Он выглядел моложе своих двадцати лет, да и ямочка на подбородке придавала ему неожиданно невинный вид. В его внешности присутствовало что-то почти женственное: волосы ниспадали густыми, блестящими прядями, а черты лица были тоньше и изящнее, чем у большинства цыган.