Никита доставал смартфон, выбирал в плейлисте Высоцкого и шёл разгуливать по бесконечным залам Башни, негромко и мрачно подпевая: «Твой мир колдунами на тысячи лет укрыт от меня и от света. И думаешь ты, что прекраснее нет, чем мир, заколдованный этот». Вечером он встречал её, опять брал на руки и заносил в Башню. Всё, что ему оставалось.
Порой он думал, дразня самого себя: что, если бы не было с ней постоянно Рогдая, Саура и прочих колдовских тварей, способных убить по одному её щелчку? Осмелился бы он на что-нибудь? Призывая остатки совести и здравого смысла, Никита старался не загадывать дальше.
Какой в этом смысл? Либо Саур, либо Рогдай всегда рядом с ней. Даже когда она улетала, оставляла с Никитой кого-нибудь из них. Не из недоверия, как она утверждала, а для защиты. И на всякий случай, добавляла с лукавой улыбкой.
На какой ещё такой случай, Никита понятия не имел, но разгуливать в сопровождении Рогдая или Саура по башне ему было неуютно. Елена не запрещала, напротив, настоятельно советовала продолжать экскурсии, но Никита быстро понял, что до самого главного под бдительными взглядами волка и ворона ему уже не добраться.
Ни Рогдай, ни Саур, ни даже Елена не закрывали ему путь в кабинет Бессмертного. Он сам не осмеливался туда заходить. Он знал, что его потянет проверить, на месте ли шкатулка, и вот тут-то его как раз и остановят, и что будет дальше, он не брался загадывать.
Нет уж, лучше не рисковать. Не давать пока повода. В башне было много чего ещё интересного, и первые дни, в сопровождении и в отсутствии Елены, Никита ходил по этажам, осматривая сокровища и лаборатории Бессмертного. Именно лаборатории – он не знал, как ещё назвать комнаты с разнообразными приборами, странными механизмами и инструментами, столами, заваленными чертежами с непонятными формулами и бесчисленными образцами опытов Бессмертного.
Было золото. Много золота. Настоящего, высокой пробы. Никита уже понял, что Бессмертный каким-то образом получал его из другого металла, скорее всего, из железа. В лаборатории, где были сложены горы золотых слитков, имелись и железные болванки.
Была комната, где под стеклянными колпаками и стеллажами безостановочно вращались разнообразные вихри – снежные, водные, песчаные, огненные. Здесь Кощей экспериментировал со стихиями, догадался Никита. И, кажется, удачно.
Была зеркальная комната, в которую Никита заходить не стал, наслушавшись рассказов Елены о природе этих зеркал. Была огромная библиотека, в которой изрядная часть книг была на непонятных Никите языках. И всё же большую часть башни занимали, как Никита их называл про себя, медицинские лаборатории.
Это были операционные со столами и кучей приборов. Были залы с жутковатыми витринами, в которых на виду хранились органы и части человеческих (и не только) тел. Были комнаты, заставленные склянками, банками и сосудами с неведомыми порошками, смесями и легко узнаваемой кровью.
Крови было много. Она хранилась в разных сосудах, подписанных загадочным шифром, и не напоминало всё это лабораторию для анализов только потому, что сосуды больше походили на флаконы дорогих духов, чем на стандартные пробирки.
В любом случае, заключил про себя Никита, осмотрев всё (или почти всё), Кощей бессмертный не потому, что где-то спрятана его мифическая смерть, а потому что каким-то образом он сломал программу старения, научив клетки организма самовоспроизводиться бесчисленное количество раз. Наверняка не без помощи этих магических камней, но всё же дело это функциональное, а значит, его можно воспроизвести.
В любых других обстоятельствах это открытие его бы изрядно взволновало и воодушевило. Отменить смерть – это не какой-то пенициллин изобрести! Но после всего, что произошло, и на фоне того, что сейчас с ним творилось, потрясён Никита оказался не слишком. Уж точно не сильнее, чем после своего выстрела в Бессмертного. Да и не до того ему было сейчас.
Вот изобрёл бы Бессмертный средство, позволяющее влюбить в себя кого угодно, бормотал Никита, был бы другой разговор. За такое и Нобелевку не жалко дать. А может, и изобрёл, угрюмо думал он, шагая по бесконечным коридорам огромной башни. Ведь влюбил же он в себя Елену Прекрасную, самую красивую женщину этого, да и всех остальных миров тоже. Ну вот как? Что она в нём нашла?!
Елене нравилось с ним играть, но в какой-то момент она, похоже, поняла, что зашла слишком далеко. Однажды вечером Никита, как обычно занеся Елену с площади в башню, не поставил её сразу на ноги, а так, на руках, и донёс до спальни. Елена мелодично ворковала ему на ухо, прося остановиться, но Никита словно оглох. Он опустил её только у двери спальни, и тогда она развернулась и залепила ему звонкую пощёчину.
– Ещё раз позволите себе такое, юноша, и я велю Рогдаю порвать вас, – предупредила она.
– Что ж вы сразу-то не велели? – хрипловато спросил Никита, приходя в себя. Рогдай шёл рядом с ним всё это время и угрожающе скалил клыки, но ничего более не делал. – Я вам нужен ещё. Без меня вы не сможете выбираться из башни.
