По мере того как страницы медленно переворачивались у нее перед глазами, в Джудит росло удивление: она убеждалась, что это работы настоящего профессионала. Каждый маленький карандашный рисунок был выполнен с точностью и детальностью архитектурного чертежа, снабжен заголовком и датой, указывающими на конкретное место и время. «Пляж в Нанчерроу», «Ферма Лиджи». Сделав зарисовку карандашом, Гас довершал эскиз бледными акварельными мазками, и колорит впечатлял оригинальностью – цвета были подмечены глазом истинного художника: труба оловянного рудника в вечернем свете представала сиреневой, гранит отсвечивал розовым кораллом, шиферные крыши лиловели гиацинтами. Этих оттенков Джудит – как, вероятно, и большинство людей на свете – никогда раньше не замечала.
Вот пляж – пенистые буруны накатывают на песок на фоне размытой сини горизонта. На следующей странице роузмаллионская церковь – древний, одиннадцатого века, портал с резными украшениями и капителями в романском стиле. Ей даже стало стыдно, когда она поняла, что Гас увидел красоту и симметрию, которых она, Джудит, проходившая под этими сводами бессчетное число раз, так и не удосужилась заметить.
Они пролистали уже половину альбома, когда Лавди объявила:
– Все, этот набросок последний. Дальше пока пусто. – И она торжественным взмахом руки открыла последнюю страницу. – А это я. Гас нарисовал меня.
Пояснять не было необходимости. Лавди была изображена на фоне моря, сидящая на вершине какой-то скалы, босая, в выцветшем розовом бумажном платье, с растрепанными ветром темными вихрами. И Джудит увидела, что здесь Гас отступил от буквального копирования и воспользовался правом художника на преувеличение – руки, ноги, тонкую шею модели он удлинил, еще более заострил худенькие плечи, подчеркнул изящную небрежность позы. Благодаря этому ему каким-то образом удалось передать самую женственную сущность Лавди – ее хрупкую уязвимость, сладостную нежность. И все вдруг стало на свои места, Джудит поняла, что чувство, связывающее Гаса и Лавди, не одностороннее, как она считала вначале; этот миниатюрный портрет был создан с любовью, и Джудит вдруг почувствовала себя бесстыдным соглядатаем, который вторгся в таинство наиболее интимной близости.
Повисло молчание. Джудит слышала, как будто в отдалении, голоса разговаривающих между собой Афины и Руперта. Афина плела венок из маргариток. Потом Лавди заговорила:
– Тебе нравится, Джудит?
Джудит быстро закрыла альбом и стянула его резинкой.
– Правда хорошо?
– Очень хорошо.
Она подняла глаза и увидела, что Гас наблюдает за ней. На долю секунды она ощутила удивительную близость и взаимопонимание с этим человеком. «Ты поняла. Я знаю, что ты знаешь. Не говори ничего». Он молчал, но эти слова проникли в ее сознание, словно телепатическое послание. Она с улыбкой перекинула ему альбом, и он поймал его, как будто принял мяч в крикете.
– Более чем хорошо. Просто блестяще. Лавди права. Спасибо, что позволили мне взглянуть.
– Не стоит благодарности.
Отвернувшись, он потянулся за своим пиджаком, и чары рассеялись, минута волшебства прошла.
– Это просто хобби. – Он спрятал книжицу на место. – Мне бы не хотелось добывать таким образом хлеб насущный.
– И все-таки, держу пари, ты предпочел бы стать художником, а не инженером, – заявила Лавди.
– Я могу быть и тем, и другим.
– В любом случае – я не думаю, что тебе придется голодать на каком-нибудь чердаке.
Он засмеялся, качая головой:
– От тюрьмы да от сумы не зарекайся…
Где-то в доме хлопнула дверь. Афина с цветочным венком в руках подняла голову:
– Должно быть, это наконец Эдвард. Господи, почему он так долго? Я просто погибаю от жажды.
Эдвард. Удивительно, но на какое-то время Джудит забыла о нем. А теперь все мысли о Гасе и Лавди вылетели у нее из головы. Она увидела, как из открытых дверей вышли двое – Эдвард и Джереми, оба несли перед собой по подносу с бутылками и стаканами. Она смотрела, как они шагают по залитому солнцем летнему лугу, смеясь какой-то шутке. Сердце ее замерло от счастья, тело рвалось кинуться к Эдварду навстречу, и это был момент абсолютного прозрения. Она любит его, всегда любила и никогда не перестанет любить. И еще у нее есть для Эдварда восхитительная новость… только для него. Она сделает ему чудесный подарок, за который дорого заплатила, и будет смотреть, как он его открывает. Но это потом… когда они останутся наедине. А сейчас, в эту минуту, достаточно было просто смотреть, как он приближается, шагая по траве.
Гас поднялся и принялся освобождать на столе место для подносов. Руперт благоразумно решил остаться на месте, изящно раскинувшись длинным телом в шезлонге и полузакрыв от солнца глаза.
Наконец подносы с веселым стуком опустились на стол.
– Боже, какая тяжесть! – охнул Эдвард. – За вас отдуваемся, бездельники!
– Мы уже потеряли всякую надежду утолить жажду, – вместо благодарности сказала Афина. – Чем ты там занимался?
– Болтал с Неттлбедом.
– И Джереми с нами!.. Какой восхитительный сюрприз. Иди сюда, поцелуй меня.
Джереми не нужно было долго упрашивать.
