Дауэр-хаус,
Роузмаллион
24 июня 1940 г.
Дорогие мама и папа!
Сегодня в два часа утра Афина родила. Она рожала в Нанчерроу, в своей спальне, роды принимали доктор Уэллс-старший и Лили Крауч, приходящая медсестра из Роузмаллиона. Бедняжки, их подняли с постели посреди ночи; правда доктор Уэллс сказал, что не пропустил бы это событие ни за что на свете. Сейчас семь вечера, я только что вернулась из Нанчерроу, куда ездила (туда и обратно на велосипеде) смотреть новорожденную. Она громадная и слегка похожа на маленького индейца – личико красное-красное, и целая шапка темных прямых волос. Назвали ее Клементина Лавиния Райкрофт. Полковник отправил Руперту в Палестину телеграмму с сообщением о рождении дочери. Афина сама не своя от счастья, вся светится от гордости, будто она одна все это совершила (в каком-то смысле, думаю, так оно и есть), сидит у себя в постели, а девочка лежит рядом в своей отделанной рюшами кроватке. Само собой разумеется, спальня утопает в цветах, а сама роженица благоухает духами, и на ней изумительный пеньюар из белого муслина, расшитый кружевами.
Крестными будем мы с Лавди, но Клементину не станут крестить, пока ее отца не отпустят на побывку домой, чтобы он мог при этом присутствовать. Такое волнующее событие – появление этой новой крохотной жизни. Даже удивительно – с чего такой ажиотаж, ведь мы много месяцев знали наперед, что у нее будет ребенок и когда он родится.
Пока я была в Нанчерроу, доктор Уэллс заглянул опять. Затем, сказал он, чтобы справиться, как все поживают, и проверить состояние матери и ребенка. Полковник открыл бутылку шампанского, и мы обмыли ножки малышки. (Полковника хлебом не корми, а дай откупорить бутылку шампанского. Боюсь, в один прекрасный день ему нечего станет открывать, а пополнить запасы сейчас нет никакой возможности. Надеюсь, он прибережет по крайней мере один ящик к тому дню, когда мы будем праздновать победу.) В общем, пока мы потягивали шампанское и веселились, доктор Уэллс открыл настоящую причину своего второго визита – он хотел сообщить нам, что Джереми лежит в госпитале для служащих ВМС поблизости от Ливерпуля. Это известие всех нас взбудоражило и потрясло, и мы недоумевали, почему он не сказал об этом в прошлое свое посещение, но доктор Уэллс объяснил, что в два часа ночи, да еще в самый разгар родов Афины, он счел уместным отложить подобные новости до более подходящего момента. Как это мило! Могу себе представить, каких огромных усилий ему стоило сдержаться и промолчать.
Возвращаюсь к Джереми. Случилось вот что: его эсминец был торпедирован подводной лодкой в Атлантике и затонул; он и еще трое человек уцепились за спасательный плот и целые сутки пробыли в воде с мазутом, пока их не заметили с торгового судна и не подобрали. Страшно даже подумать об этом! В Атлантике вода и летом, должно быть, ледяная. В общем, натерпелся он – и от холода, и от изнеможения, и от ожогов на руке, полученных во время взрыва; поэтому, как только подобравшее их судно прибыло в Ливерпуль, его в спешном порядке доставили в госпиталь для служащих ВМС, где он и находится до сих пор. Миссис Уэллс отправилась на поезде в Ливерпуль выхаживать его. Когда его выпишут, ему предоставят отпуск по болезни, так что, надеюсь, в скором времени мы его увидим. Разве не удивительно – разве даже не чудо! – что его заметили и спасли? Не знаю, как люди умудряются выжить в таких обстоятельствах, – видимо, это им удается только потому, что альтернатива немыслима.
Страх перед вражеским вторжением охватил всю страну, и мы жертвуем наши алюминиевые миски и кастрюли женской добровольческой службе, их переплавят и пустят в производство истребителей – «спитфайров» и «харрикейнов». Придется ехать в Пензанс и накупить целую кучу ужасной эмалированной посуды, которая обивается, и в ней все пригорает. Но что поделаешь! Войска местной обороны называются теперь куда звучнее – «ополчение», и население в него вступает. Полковник Кэри-Льюис снова надел военную форму и благодаря своему опыту в Первой мировой назначен командиром роузмаллионского отряда. Ополченцам уже выдали форму и оружие, и они проходят строевую подготовку; в здании мэрии расположился их штаб; у них и телефон есть, и доски объявлений, и т. д.
А еще вскоре после Дюнкерка умолкли все церковные колокола, и теперь мы их услышим, только когда ударят в набат при высадке немцев. Старик-священник в одном окраинном приходе ничего об этом не слышал, а если и слышал, то забыл – и устроил колокольным звоном переполох; местный полисмен живо арестовал его. А еще одного беднягу оштрафовали на 25 фунтов за распространение слухов. Он сидел в местном пабе и говорил всем, будто десант из двадцати немецких парашютистов, переодетых монахинями, высадился в полях Бодмин-Мура. По словам судьи, болтун счастливо отделался, что не угодил в тюрьму за разговоры, способствующие возникновению паники.
Кроме того, убрали дорожные указатели по всему Корнуоллу, так что можно только посочувствовать тем, кто окажется на распутье в каком-нибудь глухом месте, не зная, куда идти. Бидди считает, что это не самая удачная идея: власти, мол, воображают, что колонна немецких танков, двигаясь на Пензанс, свернет по ошибке не налево, а направо и заедет бог весть куда.
Шутки шутками, а мы и вправду живем как на вулкане. Пару недель назад бомбили Фалмут, каждый вечер мы слушаем сообщения о воздушных боях над графством Кент и над Ла-Маншем и только диву даемся, как лихо наши летчики разделываются с немецкими бомбардировщиками. Среди них и Эдвард Кэри-Льюис. В газетах печатаются фотографии молодых пилотов, посиживающих на солнышке в плетеных креслах и шезлонгах, но при полной экипировке и только ждущих сигнала, чтобы подняться в воздух на своих истребителях навстречу очередной эскадрилье немецких бомбардировщиков. Это напоминает историю Давида и Голиафа! Нормандские острова, разумеется, уже заняты немцами, флаг Соединенного королевства спущен, и повсюду развеваются флаги со свастикой. Хорошо хоть, что обошлось без боев и кровопролития. Не было сделано ни одного выстрела, и немцы вели себя довольно дисциплинированно и культурно, а единственным, кто оказал им сопротивление, был пьяный ирландец, съездивший по морде немецкому солдату.
Мы все живы-здоровы. Бидди сегодня работала в женской добровольческой службе на сборе алюминиевой посуды, а Филлис как раз закончила покраску мансарды для Анны. Завтра придет рабочий стелить там ковер. Ковер будет синий, со скромненьким рисунком и размером во всю комнату, вплотную к стенам. Смотреться будет, я думаю, очень мило.
Филлис так счастлива здесь, а Анна просто цветет. Это славное дитя, спит помногу, и хлопот с ней никаких. Филлис – мать нежная и любящая, но распускаться ей не дает, держит в строгости. Сирил находится где-то в Средиземном море, по-моему на Мальте, хотя это военная тайна и нам болтать запрещено. Его посылали на учебу, и теперь он – квалифицированный «механик машинного отделения». Что это значит, один Бог ведает. Видимо, это должность на одну ступеньку повыше простого кочегара. Зато ему присвоили звание старшего матроса, и он теперь щеголяет в форме из бумажной фланели с начесом и в бескозырке. Он прислал Филлис свое фото, чтобы мы могли полюбоваться им. Он очень загорел и выглядит отлично. Самое смешное, что мы с ним никогда лично не встречались, хотя я слышу о нем, кажется, сто лет. Красавцем его вообще не назовешь, но Филлис от фото в восторге и говорит, что он «страшно похорошел».
Надеюсь, у вас все благополучно. Боюсь, письмо мое слишком растянулось, но мы переживаем такие необычайные времена, что мне хочется обо всем вам написать.
Целую вас обоих и Джесс,
Джудит.
