Как и в любом приличном жилище, построенном в девятнадцатом веке, в Дауэр-хаусе имелся ряд надворных построек, скучившихся позади дома: старый каретный сарай, сарай для инструментов, теплица, хранилище для угля и дров, расположенная снаружи уборная для прислуги и прачечная. Последняя была оборудована традиционным баком для кипячения белья и отжимным катком. В былые времена стирка была трудоемким процессом: сначала необходимо было привезти на тележке воды и разжечь огонь в топке. Гладили на кухонном столе, покрыв его шерстяными одеялами и старыми простынями, утюги нужно было нагревать на плите.
Когда в доме обосновались Боскавены, Лавиния, дабы облегчить жизнь Изобель, предприняла ряд смелых мер по модернизации дома. Каретный сарай превратился в гараж. В коротком коридоре, ведущем из судомойни, был сделан новый туалет, а «уборная для прислуги» отошла садовнику, буде ему приспичит во время прополки овощных грядок. Прачечная была переоборудована в сарай для хранения яблок, картошки и яиц. Сняли мойку в судомойне, огромную, как лошадиная кормушка, к тому же такую низкую, что впору было спину сломать; вместо нее поставили пару глубоких глиняных раковин, а между ними приладили пресс для отжимания белья. Наконец, старые утюги были выброшены на помойку, а Изобель вручили новый – электрический.
Она была точно на седьмом небе.
Филлис Эдди спустя многие годы тоже испытывала нечто подобное. После угнетающих условий жизни в маленьком домике в Пендине и битком набитом крошечном шахтерском коттедже ее матери бытовые удобства Дауэр-хауса показались Филлис верхом роскоши. Она не могла без счастливого трепета видеть, как из крана в раковину или ванну льется горячая вода, а мытье посуды и стирка, которые были ее вечной, бессрочной каторгой, стали теперь почти удовольствием, настолько быстро и легко, играючи она с ними управлялась. Здешняя ванная немногим уступала ванной в Ривервью – махровые белые полотенца на горячей трубе, веселенькие бумажные занавески, колыхающиеся на ветру, и тот же восхитительный, запавший в память аромат лавандового мыла «Ярдли».
Что касается тяжелого понедельника – дня стирки, то теперь Филлис ждала его едва ли не с нетерпением. Вещички Анны она стирала каждый день и развешивала сушиться на веревке. Простыни и банные полотенца по-прежнему отдавали в прачечную, но в доме как-никак проживало четыре человека, и остальное постельное и столовое белье, не говоря уже о блузках, нижнем белье, бумажных платьях, рабочих халатах, юбках, брюках, чулках и носках, стиралось дома, так что каждый раз к понедельнику две большие бельевые корзины были полны доверху.
Обычно Филлис и Джудит занимались стиркой вместе, а Анна тем временем, сидя на полу судомойни, играла с бельевыми прищепками. Над белыми вещами Филлис орудовала со стиральной доской и большим куском мыла «Санлайт». Когда она решала, что какая-нибудь наволочка или вещица из одежды готова, то пропускала ее через отжимный пресс во вторую мойку, где Джудит полоскала ее в чистой воде. Работая вдвоем, они, как правило, управлялись со всем делом меньше чем за час. В хорошую погоду белье выносили сушиться на лужайке, в дождь вешали на перекладины кухонного шкива и поднимали под потолок сушиться над теплой плитой.
Сегодня дождя не было. Небо было затянуто мглой, погода стояла теплая, но сухая. Резкий западный ветер гнал в вышине облака, и они то и дело расходились, открывая синие прогалины и жаркое солнце.
Хотя задняя дверь, подпертая колышком, стояла открытой настежь, воздух в судомойне был сырым от пара, пахло мылом и чистым влажным бельем. Наконец последний предмет – детский передничек Анны – был выполоскан, отжат и брошен в уже полную плетеную корзину.
– Ну вот и все, теперь до следующего понедельника, – удовлетворенно объявила Филлис, вытащила затычку и, следя за тем, как мыльная вода с клокотанием убегает в трубу, тыльной стороной ладони отвела волосы с влажного лба. – А жарковато тут, я порядком взмокла.
– Я тоже. Пойдем-ка на воздух. – Джудит нагнулась и подняла одну из тяжелых корзин, оперев ее на бедро. – А ты, Анна, неси прищепки. – И вышла через открытую дверь во двор. Западный ветер обдал ей щеки и прошел сквозь тонкую, чуть влажноватую хлопчатобумажную юбку.
Лужайка, на которой сушили белье, занимала пространство между гаражом и задней дверью. В траве пестрели маргаритки, низкая живая изгородь из эскалонии, густо покрытая клейкими розовыми цветочками, отделяла лужайку от гравиевой подъездной дороги. Вдвоем, нагибаясь и опять поднимаясь на цыпочки, они развесили белье, закрепив прищепками. Ветер раздувал наволочки и трепал рукава рубашек.
– Теперь и в Нанчерроу заведутся пеленки, – заметила Филлис, прищипывая кухонное полотенце. – Кто будет с ними возиться, как ты думаешь?
– Мэри Милливей, кто же еще!
– Не хотела бы я быть на ее месте. Люблю детей, но нянькой работать ни за что бы не согласилась.
– Я бы тоже. Если бы мне пришлось пойти в прислуги, я бы лучше стала прачкой.
– У тебя с головой непорядок.
