Когда мы снова оказались на шоссе, заходившее солнце кое-где окрашивало закат в огненно-зеленоватые тона. На первый взгляд это было красиво, но вызывало чувство какой-то неясной тревоги. По правде говоря, я всегда боялся наступления ночи. Неуверенность, связанная с самой дорогой, усиливалась тем, что я шел в компании человека, не внушавшего мне ни малейшего доверия. Но я твердо знал: жара скоро сменится прохладой. И это было единственной поддержкой.
Вдруг, не проронив ни слова, Блондин снова начал голосовать. По одной и той же схеме он повторял и повторял свои попытки остановить машину. После очередного провала я сказал ему, что не стоит упрямиться, так как никто никого не любит, и что вообще я не верю в сказку о любви к ближнему своему как к самому себе. Блондин рассмеялся, но, тем не менее, не перестал, размахивая рукой, наклоняться и заглядывать в лицо каждому шоферу, проезжавшему мимо. Вдали появился белый автомобиль, мчавшийся на высокой скорости. Он был еще довольно далеко, когда Блондин, приблизившись к краю полосы, сделал знак водителю. Сначала показалось, что машина проедет мимо, но, подъезжая, она заметно снизила скорость и, остановившись чуть впереди нас на обочине, засигналила. Блондин, издав победный вопль и несколько раз подпрыгнув, бросился к машине.
Мне сначала даже и в голову не пришло сделать то же самое. Скорее испугавшись и растерявшись, чем обрадовавшись, я тупо стоял с открытым ртом, не в состоянии поверить в то, что все это происходит на самом деле. И только когда увидел, как Блондин, придерживая свои пожитки, быстро нырнул внутрь, я заторопился, но водитель уже на ходу ловко захлопнул дверцу. Я запомнил, как его пышные волосы упали ему на лицо, когда он кивнул мне, как бы говоря, что берет только одного. В мгновение ока машина исчезла. Однако Блондин все же успел высунуть свою голову и крикнуть: «Эмануэл, встретимся дальше!»
От автомобиля, только что находившегося в пределах видимости, но уже скрывшегося за поворотом, остался лишь стихающий рокот двигателя и тошнотворный запах жженой резины.
Быстро сгущались сумерки. В горле пересохло. Застрявший там комок обиды не давал проглотить слюну. В висках не переставая стучали молоточки. Не в состоянии примириться с реальностью, я слышал, как внутренний голос говорил мне: открой глаза, Блондин уехал, потому что он — человек достойный, хорошо приспособленный к жизни, симпатичный, он заслужил то, что его согласились подвезти. А вот ты, Эмануэл Сантарем, внук своей бабки Кабинды, старой негритянки из Анголы, заслуживаешь лишь того, чтобы тащиться пешком.
Рядом шагала пустота. Это невозможно выразить словами. Рука об руку со мной шла не просто его тень, а нечто большее. В Блондине воплощалось зло как таковое, разросшееся из детской травмы и не укладывающееся в представления о значимости отдельно взятой человеческой жизни. Он был идеей греха и, не зная угрызений совести, руководствовался лишь своими инстинктами и преступными намерениями. Для него имели значение только его собственный успех, поражение или победа.
Это была тень человека, абсолютно не похожего на толпы людей, ежедневно появляющихся на городских улицах или на шоссейных дорогах и не задумывающихся, откуда и куда они идут. Тень, рано или поздно, должна была превратиться в фантом, в ангела или злого духа.
Со мной рядом шло загадочное существо, потерявшее в детстве невинность под напором пышно обставленной похоти и ставшее игрушкой, предназначенной для удовлетворения изощренных капризов своих покровителей, не заслуживающих доверия.
Храмы и дворцы! Они хранят невероятные таинственные истории, подобные тем, что можно увидеть запечатленными в барочной резьбе по дереву, в изумительных фресках или в стеклянной хрупкости витражей, непрерывно вибрирующих от срывающихся воплей и благочестивого шепота экстаза. Даже сквозняки, гуляющие над их пыльными каменными плитами, имеют особый смысл. Их дыхание, касаясь наших лиц, не проходит бесследно. Они будят в памяти звуки шагов и голоса людей, давно исчезнувших в толще времени.
Так или иначе, оставшись на обочине, я лил слезы сожаления, возможно не потому, что кто-то уехал без меня, а из-за того, что не родилось дерево или камень. То же самое произошло со мной в Доме Семи Мертвецов в Салвадоре. Там невольно начинаешь думать о вечном безмолвии, о том, что живые существа способны рождать одно лишь забвение… Стоит ли над этим задумываться? Как знать? Может быть, в этом и состоит завершение изначального порыва жизни, оборотная сторона дерзости появиться на свет из живота матери.
