Однако до настоящего сна дело не дошло. Почувствовав увесистый удар в голову, я в ужасе проснулся. Первое, что мелькнуло в сознании — во что бы то ни стало нужно выбраться из машины, но что-то не позволяло этого сделать, с силой сдавливая шею. Как будто бы меня собирались удушить. Почувствовав, что задыхаюсь, я полностью пришел в себя и понял, что Блондин, встряхивая меня, швыряет то в одну, то в другую сторону, не переставая при этом колотить и не скупясь на грязные выражения:
— У-у-у, креольское отродье, дерьмо! Выходит, я с тобой разговариваю, а тебе — плевать! А ты уснул, не удосужившись даже предупредить меня! Что за хамство, Эмануэл?!
Ошеломленный, я изобразил подобие сопротивления, стремясь вырваться из его крепких рук, но это удалось лишь тогда, когда он сам отпустил меня. Прошло довольно продолжительное время, прежде чем, отодвинувшись к дверце, он, думаю, уже остыв и без гнева, произнес:
— Извини меня, Эмануэл, знаю, что можно было разбудить тебя и по-другому, но я хочу, чтобы ты был рядом со мной, как товарищ. Мне казалось, что мы — одна компания, поэтому обидно видеть, что ты спишь, в то время как я говорю для тебя.
Сон исчез мгновенно. Я буквально вытаращил глаза, чтобы лучше разглядеть лицо Блондина, боясь, как бы он снова не вышел из себя и не начал меня бить. К моему удивлению, он был спокойным, притихшим и немногословным. В надежде, что со временем все обойдется, я поставил спинку сиденья в вертикальное положение и застегнул пуговицы на рубашке.
Я не знал, нужно ли сказать что-нибудь после того, как Блондин извинился, или следовало промолчать. Что же делать? Если все же заговорить, то о чем угодно, но не о том, откуда у него эта машина.
И вдруг до меня дошло, что мне интересно знать, что он думает о самых разных вещах. И в том числе о Жануарии. Почему он ни разу даже имени ее не упомянул? Может быть, он предполагает, что я в нее влюблен? Тогда это могло бы объяснить, почему он начал говорить о любви и страсти, а также горячность и суровость его критики. Хуже всего было то, что изначально его слова мне не показались чем-то пустым и не имеющим смысла. В них чувствовалась подлинность пережитого на собственном опыте. Блондин, несомненно, был искренним человеком. Почему бы мне не спросить о Жануарии? Я не видел в этом ничего неуместного. Кроме того, время шло, и мне ни в коем случае не хотелось, чтобы он снова разозлился.
Помню, что я замаскировал свой вопрос небольшим обходным маневром, заявив, что никогда серьезно не влюблялся; не думал о женитьбе; что мне хотелось бы сначала встретить подходящую во всех отношениях девушку и только после этого создать семью. А дальше, без обиняков, не заботясь о последствиях, спросил:
— Блондин, скажи мне честно, как ты относишься к Жануарии?
Он, снова схватив меня, вплотную приблизил свое лицо к моему и, скрипя зубами, в бешенстве выдавил:
— Запомни раз и навсегда, Эмануэл! Никогда больше при мне не произноси имени этой женщины! Ты слышал? Никогда!
Какое-то время он продолжал крепко держать меня, потом отбросил на сиденье и, как будто бы начав задыхаться, открыл дверцу и вышел. По мере того, как он удалялся от машины, его силуэт растворялся в темноте, пока не скрылся в ней полностью. Прислушиваясь к тому, как под ногами Блондина трещат ветки, я подумал, что на этот раз он совсем спятил.
Все усложнялось. Пока Блондин раздраженно курил, жадно и нервно затягиваясь, смятение в моей голове достигло таких размеров, что я должен был нарисовать для себя подробную картину жизни этого человека, которому так же, как и мне, похоже, пришлось страдать. Если он действительно был сумасшедшим, то чего можно ждать от сумасшедшего с заряженным револьвером? Мысль о том, что он психически ненормален, получила еще одно подтверждение после того, как я вспомнил, что он не знал своей матери, умершей при родах. Таким образом, мать осталась для него как бы без лица. Возможно, что поэтому он не мог встретить подходящую женщину. Он их всех наверняка постоянно идеализировал.
