— Конечно, его позиция может понравиться народу… Впрочем, я не сомневаюсь, что переманить на свою сторону многих моих подданных ему не удастся.
— Да, многих не удастся, — поспешил вставить Пойндекс.
— Ну, что ж тут делать, — вздохнул император. — Спад в экономике всегда вызывает к жизни худшие качества в наших подданных.
Холодный смех.
— Принято считать, — продолжал он, — что времена процветания — это норма, а экономический кризис — отклонение от нормы. Обычно во всех неприятностях обвиняют правителя. — Император допил виски в своем стакане. — На самом деле последнее утверждение истинно. В большинстве случаев, почти для всех существ, жизнь — это сущий ад. И они устраивают нам, правителям, еще худшие мучения за то, что мы якобы не оправдали их надежд. — Перекошенное застывшей улыбкой лицо снова обратилось к Эври. — Однако сообщать об этом нашим подданным не слишком разумно, конечно.
— Я согласна с вами, сир, — сказала она. — Обещания всегда действуют лучше, чем бесконечный перечень проблем.
Император знаком показал, чтобы Эври подошла поближе, и она подчинилась. Потом протянул руку и начал гладить ее. Эври покраснела. Все вели себя так, словно ничего необычного не происходит. Придворные не сводили с императора глаз, когда он снова заговорил:
— И все же… правитель испытывает невероятное давление — он постоянно должен совершать невозможное.
Эври содрогнулась. От страха, а не от желания, когда ласки владыки Вселенной стали более интимными.
— И… если мы споткнемся… вина всегда падает на монарха… Подданные предают нас. — Император горько рассмеялся и скорбно покачал головой. — Однако монарху вредно размышлять о подобных вещах. Иначе… подданные вынудят его…
Он смолк и уставился в пустоту. Потом в его глазах снова загорелась жизнь. Он крикнул:
— Господи, как бы я хотел, чтобы у всех моих подданных было одно горло! Я бы не задумываясь перерезал его.
Присутствующим стало по-настоящему плохо. Пойндекс обнаружил, что не может оторвать взгляда от глаз императора — он боялся смотреть и боялся отвернуться.
Впрочем, он довольно быстро понял, что император глубоко погрузился в свои мысли и не видит его.
Заскрипело вращающееся кресло, император усадил Эври к себе на колени. Его пальцы начали путаться в застежках. Эври инстинктивно повернулась, чтобы ему было удобнее.
Пойндекс отчаянно замахал руками, и придворные стали потихоньку выходить из комнаты. Он направился к двери последним. Но прежде чем он успел выйти…
— Пойндекс?
Шеф службы безопасности повернулся. Обнаженная Эври лежала на коленях императора.
— Да, сир.
— Мое желание не оригинально, — сказал император и задумчиво провел пальцем по телу Эври.
— Да, сир?
— Один из моих коллег… давным-давно…
Рука остановилась. Он сжал пальцами нежную плоть.
— Калигула.
— Да, сир.
— Его принято порицать. Он не умел обращаться с деньгами, но во многих вопросах продемонстрировал настоящий талант. К сожалению, историки почему-то обращают слишком пристальное внимание на его пристрастия.
Император еще сильнее сжал пальцы. Эври тихонько застонала.
— Очень несправедливо, — заявил он.
— Да, сир.
Император снова посмотрел на Эври — Пойндекс был окончательно забыт.
— Красивая, — сказал император.
Пойндекс быстро вышел из комнаты, однако прежде, чем дверь за ним захлопнулась, он услышал отчаянный крик Эври.
Кал’гата, сэр Танжери, пронзительно свистнул, нарушив долгое молчание, которое повисло в комнате, пока он обдумывал слова сэра Эку. Свист означал удивление и заинтересованность.
— Я понимаю, — заговорило существо, — почему вы так тщательно подбирали слова. Ведь то, что вы сказали, очень легко неправильно понять. Вашу речь можно расценить как очень тонкую попытку выяснить, испытывают ли кал’гаты недовольство империей в том виде, в каком она возродилась после возвращения императора.
— К счастью, — подхватил Эку, — я знал, что обращаюсь к существу, наделенному высокоразвитым интеллектом, поэтому и не боялся быть неправильно понятым.
Танжери снова свистнул, а Эку помахал в воздухе усиками, показывая собеседнику, что он в восторге от изысканного обмена репликами, продолжавшегося вот уже два земных часа. Эку иногда жалел, что все занятия, которые стимулировали его интеллект — исторический анализ или любимая игра людей го, — наводили на Танжери такую скуку, что его черно-белый мех вставал дыбом; а любимые занятия Танжери — сложнейшие топологические уравнения и создание карт Вселенной, содержащих дополнительное, искусственное восьмое или девятое измерение, — Эку рассматривал как интеллектуальную мастурбацию.
Общий интерес у них был один — тонкости дипломатических приемов. Однако каждый из них знал, что на самом деле это всего лишь дружеская беседа: в «настоящем» соревновании никакой борьбы не будет.
Причина, по которой империя предпочитала дипломатов манаби, заключалась в их пацифизме и неизменном нейтралитете. Увидев выгоду для своего народа в том, чтобы принять чью-нибудь сторону, кал’гаты, ни секунды не сомневаясь, именно так и поступали, даже если при этом приходилось пролить моря крови.
