Наконец солнце скрылось за Миндоллуин и зажгло все небо пожаром, так что холмы и горы словно бы окрасились кровью. В Реке отражался огонь, и трава Пеленнора алела в сумерках. В этот час завершилась великая битва на гондорском Поле, и внутри Раммаса не осталось ни единого живого врага. Все лежали там мертвые кроме тех, что убежали умирать или утонули в багряной пене Реки. Мало кто вернулся в Моргул или в Мордор, а в далекую землю харадримов дошли лишь слухи – рассказы о гневе и ужасе Гондора.
Арагорн, Эомер и Имрахиль возвращались к городским воротам – такие усталые, что не чувствовали ни радости, ни печали. Эти трое уцелели, ибо такова была их судьба, таковы были искусство и мощь их рук, и мало кто дерзал противиться им или смотреть им в глаза в минуты гнева. Но многие иные лежали на полях раненые, искалеченные или мертвые. Топоры изрубили Форлонга, сражавшегося в одиночку и пешим, а Дуилина из Мортонда и его брата затоптали насмерть, когда они напали на мумаков, подведя своих лучников на расстояние выстрела, чтобы поразить зверей в глаза. Не суждено было вернуться и прекрасному Хирлуину в Пиннат-Гелин, и Гримболду – в Гримслейд, и суровому следопыту Халбараду – на Север. Погибли многие: славные и безвестные, полководцы и простые ратники, ибо то была великая битва и невозможно полностью рассказать о ней. Вот как много лет спустя пел о ней роханский сказитель в балладе о могилах Мундбурга:
Темная тень отступила от Ворот, а Гэндальф не шелохнулся. Но Пиппин вскочил на ноги, точно с плеч у него свалилась огромная тяжесть. Он стоял, слушая пение рогов, и ему казалось, что его сердце разорвется от радости (с тех пор всякий раз, как хоббит слышал далекое пение рога, на глаза ему наворачивались слезы). Но вдруг он вспомнил о деле и побежал вперед. В этот миг Гэндальф пошевелился, что-то сказал Обгоняющему Тень и вознамерился проехать в Ворота.
— Гэндальф, Гэндальф! — закричал Пиппин, и Обгоняющий Тень остановился.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Гэндальф. — Разве в Городе нет закона, согласно которому те, кто носит черное с серебром, должны оставаться в цитадели, если только сам повелитель не разрешит им уйти?
— Он разрешил, — выпалил Пиппин. — Он отослал меня прочь. Но я боюсь. Может случиться нечто ужасное. По-моему, повелитель лишился рассудка. Боюсь, он убьет и себя и Фарамира. Вы можете что-нибудь сделать?
Гэндальф посмотрел за зияющие ворота, на поля, откуда неслись звуки битвы. И сжал руку в кулак. — Я должен ехать, — сказал он. — Там Черный Всадник, он еще может все погубить. Мне некогда.
— Но Фарамир! — вскричал Пиппин. — Он еще жив, но его сожгут живьем, если их не остановить.
— Сожгут живьем? — переспросил Гэндальф. — Что это значит? Скорей!
