— Лоханулся ты, кореш, — сосед по шконке смаковал чифир, — Юристы враги простому человеку. Мне сучка моя — защитница прямо сказала перед судом, перепиши на меня хату и получишь условно… Ан, нет, я не стал, — побоялся, а она на суде и рта не раскрыла. Бодался я сам — смеялись судьи… Халява и обман фундамент юстиции. Восемь лет вот сижу, пишу жалобы, а напрасно…
Страшный это был год — девяносто восьмой. Цеха остановились. После обвала рубля нерентабельной стала зона. Невостребованная её продукция не находила сбыта, иностранный товар повсеместно оккупировал прилавки. Оборотные средства растаяли, ресурсы иссякли — инфляция…
Голодали осужденные, пили сечку взахлёб — вылизывали миски. Крутились как умели. Кого не забыла воля, тот и выжил: чаёк да ландорик, а доходяги в лазарете жрали нифеля и загибались от боли в желудке. Ни слуху и ни духу от брата не было…
Новое тысячелетие — новые мысли. На переломе веков задумался Тарантул о прожитой им жизни. Свет божий не грел заскорузлую душу. Криминальные хроники пугали, телевизор глумился над зэками. На смену ножу и топору пришли новые технологии — взрывы и автоматные очереди хлестали Россию. Сотнями погибали люди невинные даже по понятиям душегубов. Население вымирало, отравленное ядом законотворчества людей, приватизировавших Россию. Прибывающие из вне говорили о больших деньгах и о способах их отмывки, сетовали на бедность, и расценки на праведный суд не укладывались в головах у старожилов. На молодое поколение глядели они осоловевшыми от ужаса глазами и запотевали линзы их старых очков… Свободы стали бояться многие, и более те, кому жить было негде и не на что…
— Вот буду на воле, убью брата и вернусь… — попрощался Тарантул с людьми и вышел на улицы города.
Глава, в которой рассказывается о том, как брат убивает брата, но этому мешает маленькая девочка Таня, оказавшись оперативнее милиции и смелее взрослых людей, наблюдавших за дракой.
Освободится иной зэк: в неволе ни «красный» и ни «черный» — серобурмалиновый и неприметный, ан ждет его на улице у самых ворот «Мерседес» или «Форд» какой, кореша с блядьми из окна ликуют. Словно воинский долг Родине отдал или Олимпийские игры выиграл. «Музон» и коньячок — все блага жизни. Но чаще бывает иначе…
Мокрый снег залепил глаза. Злой и холодный. В лагере такого не было: до плаца пушистый не долетал — метелки шуршали быстрее ветра. На воле распутица — грязь и лужи, наледи по асфальту… Старые штиблеты раскисли, и в осеннюю слякоть с головой окунулся Тарантул… Благо, что братки подогнали к звонку из общака добротную овчину и шапку, а то бы слёг сердечный на первой пристани…
Дверь отворила малява. Она молча глядела на странного гостя, протирающего очки. На голове у него лежал снег и вода ручейками бежала по помятому лицу и далее по одежде, невиданной ею ранее.
— Василия, — хрипло откашлялся он, — хочу увидеть.
— Вам нужен мой дедушка?
В прихожую выглянула женщина.
— Сноха, — догадался Тарантул.
— А вы собственно кто ему будете?..
— Я брат.
Тревожно было на душе у обоих. Хозяйка накрыла на стол и почала бутылку водки. Старые люди поверх очков изучали друг друга: барабанили пальцами по столу, волновались.
— Простили стало быть тебя, Олег?..
— Откинулся, однако.
— Да ты пей… И не стесняйся — закусывай… Колбасы, чай, давно уже не кушал?
— Забыл… — водка согрела, и чуть занюхав выпитое хлебом, Тарантул налил себе второй стакан.
— А мы, вот здесь впятером перебиваемся… Живём, стало быть, вместе… Две семьи — моя и сына…
— А сестра?..
— Она в Оренбурге — учёная, степень защитила…
— Я знаю…
— Дети её ухожены, женаты… Живут уже сами по себе — беды не чают…
— Вы приезжали в девяносто восьмом.
Настороженная женщина рядом с ними обомлела. Самый ответственный момент беседы настал….
— Продали хату?
— Да, брат…
— А где моя доля?
Тишина воцарилась в квартире. Где-то за стенкою у соседей шла по радио агитация, кто-то из кандидатов проводил кампанию — рисовал светлое будущее своим избирателям.
— Вот, брат, в областное собрание мэра нашего выбирать будем, — господина Валиханова, молодой он да ранний — сорок лет ему ныне…
— Где моя доля?.. — угрожающе повторил гость.
— Нету, братишка, прости, — голос у Василия дрогнул.
— Где моя доля? — бешено заревел Олег. — Где моя полуторка? Где сберкнижка? На что и где я буду жить?
— А ты поезжай к сестре, она устроена… Приютит, стало быть, — оправдывался брат.
— Я всю жизнь по лагерям и по тюрьмам, — посуда на столе подпрыгнула и зазвенела. — Я горбачу, не разгибаясь!.. А ты?.. Сука!.. Могила, говоришь, исправит меня — злодея?
Пьяный Олег осерчал. Удары на брата сыпались один за другим, дрожала кухня. Перепуганная сноха кричала в телефонную трубку — звала на помощь милицию, соседей… Тарантул на ощупь беспорядочно искал на столе что-нибудь тяжёлое, чтобы добить брата.
— Гнида! — хрипел он ему в лицо. — Умри, собака!..
