И правда, законченные пропойцы нашли приют в одном из общежитий города. Это было потрясающее жилище. Выщербленная слякотью каменная кладка, немытые мутные окна, гасившие солнце, местами пробитая насквозь шиферная кровля полувекового покроя украшали фасады здания со всех сторон. В подвале, покачиваясь, плавали полиэтиленовые бутылки от пива, выглядывая носами наружу, как подыхающая рыба. Одно нахождение рядом с разбитой дверью, ведущей к этому «водоёму», оставляло на одежде у любопытного человека стойкий запах помойки. Такого ротозея принимали за бомжа в общественном транспорте, требуя выйти вон или заплатить за проезд. Паутина, словно дымовая завеса, покачивалась под потолками во всех уголках этого, забытого санитарами, мира. Стены на лестничном марше пестрели автографами жильцов. Среди них было немало поэтов и художников, неприличные картинки громоздились одна на другую, и непосвящённому посетителю казалось, что проживающие здесь люди — участники конкурса на лучшую эмблему и девиз своего общежития. В самом деле, у входа в подъезд ржавела табличка, что это: «Дом образцового быта», что в нём проживал великий польский правозащитник Иван Гадзинский во время возвращения из Гулага в Европу. В народе же этот дом называли: «Дом хи-хи».
В полуторке, где Олегу Ивановичу Корнееву предстояло жить в ближайшее время, помимо гостиной, были ванная, кухня и клозет, не имеющий двери. Жильцы сушили трусы в прихожей. Раскалённая электрическая плитка давала для этого дополнительное тепло. Перекатываясь под потолком, оно покидало квартиру, вытягиваясь в холодный подъезд между входною дверью и её косяком, но в процессе циркуляции воздуха сырое бельё выветривалось и каменело.
Обитателей было шестеро. Почивали в гостиной. Кровати стояли так тесно, что было невозможно выйти из комнаты вон, не потревожив соседа. Матрацы на них имели стойкий ржавый орнамент панцирной сетки. Швы на них разошлись и наружу торчала старая вата — клочьями, как шевелюра у нестриженного еврея, дожившего до седин. Старые простыни использовались в качестве носовых платков во время гриппа. Скомканные и липкие они поблёскивали под лучами одинокой лампочки, похожей на гениталии, отработавшие по назначению в прошлом. Из — под дальней кровати торчала наружу разорванная подушка. Холодный воздух, проникающий в помещение с балкона, теребил её отрепье, раздувая по комнате перья. Словно в курятнике, они витали в квартире повсюду, мешая дышать. Это был рай для бомжей. Здесь пропивали случайные заработки, болели и выздоравливали, когда ресурсы к продолжению запоя иссякали…
Как-то один из жильцов достал отраву для тараканов, и несчастные насекомые стали жертвой террористического акта. Покинув стволы электропроводки, усатое племя носилось в панике по стенам до полного изнеможения. Липкие твари осыпались за воротник. Ночью их ежеминутно сбрасывали с лица отдыхающие бродяги и ругали благодетеля нецензурной бранью, стараясь уснуть. Два с половиной мешка сушёных насекомых и доныне стоят в прихожей. Некому их вынести на помойку — недосуг…
Мирзоев был сердит. Матрацы его подопечных безнадежно пожелтели. Резкий запах мочи благоухал почти по всему подъезду, дополняя подвальный ароматами человеческой плоти. «Горе-стахановцы» гудели шестые сутки. День примирения, выходные, суровые будни (вторник, среда, четверг) и даже милицейские праздники остались в истории подъёма российской экономики критическими днями неудач. Хозяин тряс опухшие от пьянства тела специалистов за плечи, пытаясь придать им человеческий вид, но те мычали ему в ответ несуразицу и падали на пол. Он бил их ботинками, ругался — нормативная лексика давалась с трудом.
— Жить будешь здесь, — сказал Олегу, — располагайся. Понравишься — выделю люкс. Когда очухается Абрам Моисеевич, — Мирзоев показал носком ударной ноги на перепачканного желчью строителя и объяснил, что это бригадир, — он занесёт тебя в табель. Без него производство — не производство, а одни убытки. За что и держу. Но дорвётся до водки — собака, верблюд, а не человек. Ты меня слышишь, Абрам?.. Чуешь, Корнеев? Мычит облёванный, значит слышит. Стыдоба-то наружу торчит. Застегни ширинку. В нашем полку — человек из лагеря, примите товарища…
Панцирную сетку нашли на балконе. Дужек от неё не было. Положив эту сетку на деревянные ящики из-под водки и частью на кирпичи, оказавшиеся в квартире невесть откуда, но к месту, Олег Иванович Корнеев устроился жить в прихожей, где меньше воняло, и после ухода Мирзоева уснул. Его храп начал оказывать негативное влияние на старожилов. Абрам Моисеевич, проснулся, поднялся на ноги и кое-как, опираясь руками на стены, пошёл искать источник сотрясения воздуха. Он ударил нового постояльца в живот. Олег проснулся. Над ним висело лицо, покрытое щетиной.
— Ты кто, бродяга?.. — спросил Абрам.
— Чего тебе надо, небритый?
Корнеев приподнялся на кровати, готовый дать отпор. Образина оскалилась и дружественно вложила в его открытую руку костлявые пальцы.
— Я — Абрам Моисеевич — отец «нарядной» бухгалтерии! А тебя как величать?
— Олегом.
