Возвращение пираньи полностью

— Следовало бы встать и закатить тебе хорошую оплеуху, — мечтательно сказала Ольга. — Но тебе, во-первых, и так уже досталось, а во-вторых, тупоумие мужчин общеизвестно… Нет смысла злиться. — Она развязала поясок и одним движением плеч освободилась от халатика. — Философия проста: мужчина непременно должен быть меня достоин. Ты, как я убедилась, достоин. Посему брось молоть чушь и иди сюда. Как писалось в какой-то старинной рукописи, я тебя хочу, а ты меня…

Мазур подошел, освобождаясь от скудной одежонки, голова была совершенно пустая. Ольга, уверенным движением притянув его голову, зашептала на ухо:

— Прости, невинности для тебя не сберегла. Откуда я могла знать, а?

Узкая армейская койка уже не казалась тесной. Из-за реки долетали пронзительные ночные звуки. Мазур вошел в нее, распростертую и покорную, словно первый раз в жизни, и она тут же перестала быть покорной, короткие стоны прорывались сквозь поцелуи, и в отдававшейся ему женщине не было ничего знакомого, того. Все связанные с ней переживания и нервотрепка нашли мгновенный выход в короткой судороге. Мазур смущенно замер — еще этого не хватало, так оскандалиться…

— Не переживай, — прошептала Ольга на ухо. — Подумаешь, беда какая, нашлось несчастье… — Она задышала чаще. — Сейчас все наладится, повернись…

Наладилось. Они любили друг друга остервенело, нежно, неспешно, яростно, тесная кровать словно нарочно была придумана для этих двух влажных тел, и в редкие минуты просветления Мазур видел, что запрокинутое лицо, прекрасное и дикое в гримасе откровенного наслаждения, ему незнакомо — как незнакомо знакомое вроде бы тело, все было чужим, новым — аромат кожи, запах волос, вкус потаенного, губы, ладони, стоны, шепот…

Ольга его опустошила до донышка, во всех смыслах и всяким манером, напоследок позволив то, чего никогда не делала та. Он прямо-таки колыхнулся в невесомости, когда все окончательно утихло, пожар погас и он обмяк, уронив лицо девушке на спину. Придя в себя, отодвинулся, и они улеглись в обнимку на койке, снова каким-то чудом ставшей чертовски узкой и тесной.

Мазур с неким непонятным страхом ждал ее первого слова.

— Я ведь другая? — спросила она тихо.

— Другая, — сказал он, ощутив столь же непонятное облегчение. — Совершенно другая…

Она не задала пошлейшего вопроса — кто лучше, а кто хуже? — она была умна… Вернулся страх, но теперь он был другого рода — Мазур запоздало, бессмысленно испугался, что мог сюда и не попасть, ничего этого не пережить. Вот теперь он, согласно давно умершим здешним классикам, совершенно не мог разобраться в ощущениях и чувствах.

Быть может, оттого, что для них и не было слов. Глупо думать, будто в человеческом языке есть слова для всех абсолютно движений души. Очень глупо.

Одно он знал — что любит эту. Но, едва попытался что-то сказать, Ольга проворно прикрыла ему ладонью рот:

— А вот этого не нужно…

— Чего?

— Чует мое сердце, ты собираешься наговорить массу ужасных вещей. Что ты меня любишь, что любить готов, по старику Екклезиасту, «доколе не померкли солнце и свет и луна, и звезды, и не нашли новые тучи вслед за дождем»… Не надо, милый. У тебя слишком прочно в голове — та. Может — пока, а может — навсегда. А я — это я. И чтобы ты любил меня, то ли срок не пришел, то ли должно произойти нечто…

— Что?

— Откуда я знаю? — вздохнула Ольга, примостив голову у него на груди. — Я вообще не знаю, произойдет ли это нечто, я ведь не чья-то копия, мой кабальеро, я сама по себе, независимая, гордая и упрямая, у меня были мужчины, у меня есть цели в жизни, мы взрослые люди, в конце концов, а не возникли из ниоткуда… Знаешь что? Давай посмотрим, что будет утром. Как мы друг друга будем чувствовать. Может, что-то и определится наброском… Принеси вина, пожалуйста. У меня есть дерзкое желание — угомониться как можно позже, вот только не знаю, как ты к этому отнесешься, вымотанный гладиатор…

— Это заманчиво, — сказал Мазур, поцеловал ее и пошел к столу. — Буду следовать за вашими желаниями, сеньорита, доколе… как там?

— Доколе не померкли солнце и свет… Брат дедушки был аббатом. Представь себе, самым настоящим аббатом в монастыре Сан-Бартоло. И ревностным… Когда он гостил у нас, мог, да простит он мне такую вульгарность, заездить экзаменами на знание Библии. Правда, потом я вынуждена была признать, что книга Екклезиаста — ив самом деле произведение редкого гения. — Ольга поудобнее присела у стенки и, покачивая стаканом совершенно черного в сумраке вина, продекламировала: — Наслаждайся жизнию с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это — доля твоя в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем… Если человек проживет и много лет, то пусть веселится он в продолжение всех их, и пусть помнит о днях темных, которых будет много: все, что будет, суета!» — и серьезнее добавила: — Да простит мне Пресвятая Дева, если это невольное богохульство, но я-то очень надеюсь, что нет…