— Ладно, господа товарищи, красные, белые и зелёные. Все на нервах. Давайте позавтракаем, а потом дневной сон. Как в детском саду. Только поосторожнее с оружием. А то с перепугу начнём стрелять, друг друга тут же и положим. Играть в ковбоев при полном отсутствии зрителей — последнее дело, — распорядился командир.
— Может это… Караул выставить? — спросил Олег, косясь на дверь, ведущую в коридор, длинный и тёмный. Освещения-то нет, а окошки узкие.
— Мы все — караул, — опередил я Андрея Витальевича, и мои слова показались мне глубочайшей истиной. Мы были караулом у постели умершего человечества. Почётный караул из последних марсиан.
Завтракали запросто, дошиком. Та же 'Перапёлка, только сбоку. Главное — в контейнерах. Мыть не нужно. Чистота чистотой, но не так уж мы и пачкаем планету.
Мы ели неспешно, как некогда трапезничали графы да бароны, когда обед длился и час, и два.
— Давайте спать, пока есть силы, — командир первым закончил завтрак. Да, чтобы уснуть, силы нужны. Усталость, не ищущая покоя — вот что нам грозит. Когда сутками не можешь заснуть, и мысли бьются о череп, как мухи о стекло. Хотят улететь на волю, а не могут. Мысли. И мухи.
Мы расположились в палате. Не спалось. Только закрою глаза, как вижу: просыпаюсь, и все тоже спят. Но уже навсегда. Тихий, беззвучный конец нашего маленького отряда. Пожалуй, и впрямь нужно было караул организовать, для спокойствия. Но с другой стороны, через полчаса дежурный начал бы слышать шаги в пустом коридоре, голоса в вентиляции. И тогда он бы начал палить из своего автомата по теням, а мы бы перестреляли друг друга во сне, приняв за чужих. Страх — он как радиация. Невидим, но убивает вернее пули.
— Ты куда? — сказал командир Ивану, который поднялся с койки и взял свой автомат.
— Куда царь пешком ходит, — буркнул Иван.
— Автомат-то зачем? На случай, если в сортире нечисть заведётся?
— На случай чужих.
И вот она, критическая полоса. Перестали есть космическую лапшу — и сразу полезла наружу вся эта напряжённость, все эти сумасшедшие домыслы. Мы перестали делать вид, что всё нормально. Да и отряд ли мы? Или просто кучка испуганных людишек, брошенных богом и забытых дьяволом?
— Ну, и я заодно, — сказал я и встал. Но пистолет оставил у койки. Вдруг она, койка, начнёт шевелиться? В этом новом мире нельзя было быть уверенным ни в чём.
— Одна кобыла невесть куда, другая туды ж, — пробормотал Олег, закутываясь в одеяло.
И мы строем, как два самых настоящих параноика, пошли к унитазам.
Да почти зря. За последние двенадцать часов на всё про всё воды выпили пол-литра, плюс-минус. С дыханием и потом ушло больше. Обезвоживание. Сухая, трескающаяся реальность. С завтрашнего дня, решил я, будем пить по пол-литра четыре раза в день. Минеральной воды. Как по рецепту врача. От болезни под названием «конец света».
Вернулись. Улеглись. Тишина снова сомкнулась над нами, густая, тягучая, живая. Она прислушивалась к нашему дыханию. И ждала. Просто ждала. А за дверью, в бесконечных коридорах пустой больницы, кто-то негромко и очень аккуратно поскрёбся по штукатурке. Один раз. И потом ещё. Может, ветер. А может, и нет. Может, колодезник пришёл проведать своих новых пациентов. Спите хорошо, мальчики. Спите, пока можете.
Мы молчали, и тоже прислушивались. Не друг к другу, а к миру за окном, который замолчал раз и навсегда. И в этой тишине Василий решил потратить время с пользой. Взялся за радиоприёмник. Надел наушники, чтобы никого не беспокоить, и начал обшаривать эфир. Было слышно, как поскрипывает ручка настройки — всё-таки Китай остаётся Китаем.
— Слушайте! — вдруг сказал он, вытаскивая из гнезда штекер наушников.
Сначала мы услышали только белый шум. Шипение великой мировой пустоты, статический гул вселенского похоронного звона. Потом, едва различимый, словно голос из-за толстой стеклянной стены, прорезался другой звук. Чёткий, металлический, лишённый всякой эмоции. Женский или мужской — понять было невозможно. Это был просто Голос.
— Siebenundzwanzig, vierzehn. Neunzehn, dreiundsechzig. Siebenundsiebzig, null zwei — донеслось до нас, будто диктор стоял за дверью и говорил, отвернувшись от нас.
Мурашки побежали по моей спине. Не от самих чисел, а от тона. Так мог бы объявлять остановки кондуктор в поезде, идущем в Ад.
Командир, Алексей Витальевич, вздрогнул, будто его хлестнули по щеке. Его рука непроизвольно потянулась к месту, где мог бы в кобуре висеть пистолет, жест, который он повторял всегда, когда чувствовал опасность, которую не мог ни увидеть, ни понять. Но пистолета у него не было, хотя мог бы и разжиться. Вот как я.
— Это что? — его голос, обычно такой твёрдый, сдавленный и хриплый, прозвучал приглушённо.
Василий не отрывал взгляда от шкалы, его лицо в тусклом свете дисплея казалось маской учёного-фанатика, нашедшего наконец искомое.
— Номерная станция. На частоте пять тысяч триста сорок пять килогерц.
— Номерная станция? — командир переспросил, и в его вопросе слышалось непонимание. С врагом, которого можно увидеть в прицел, он знал, как бороться. С этим — нет.
