Шерлок совершенно перестает сдерживаться, извивается под Джоном, прижимая его к себе теснее, трется, задыхаясь, изнемогая от нарастающего в теле томящего жара. Им обоим хватает десятка лихорадочных, скользящих движений, чтобы бушующее внутри пламя вырвалось наружу – Шерлок кончает всего на несколько секунд раньше Джона, с хриплым, отчаянным, болезненным вскриком, зажмурившись и запрокинув голову.
Разум включается по мере того, как спадает судорожное напряжение в мышцах, и детектив внезапно осознает, что Джон, приникнув лбом к его плечу и содрогаясь от накатывающих одна за другой волн оргазма, тихо, но, тем не менее, отчетливо шепчет:
– Шерлок, Шерлок, Шерлок...
*
Он безошибочно считывает вину в каждом движении Джона.
Вновь облачившись в белье и брюки, но по-прежнему с голым торсом, Шерлок сидит на полу, привалившись спиной к своему креслу, и смотрит, как друг старательно застегивает рубашку, не отрывая взгляда от собственных пальцев.
– Джон…
Тот наклоняется, поднимая скомканный свитер, расправляет, аккуратно складывает, оглядывается с потерянным видом, кладет свитер на журнальный столик и снова наклоняется – на этот раз за рубашкой и пиджаком Шерлока.
– Джон… – тон детектива мягок и ненастойчив, слишком велик страх потерять только что обретенное.
Уотсон застывает, чуть склонив голову к плечу, хмурясь и все так же не глядя на Холмса.
– Я…
– Я понимаю, – быстро говорит Шерлок.
Его самого все еще слегка потряхивает от царящего в мыслях сумбура, эмоции с трудом поддаются контролю, но самое главное сейчас – избавить друга от бессмысленных извинений, не дать ему замкнуться под гнетом чувства вины, не позволить голосу его совести воспрепятствовать отношениям между ними.
– Я понимаю, – снова повторяет детектив, стараясь максимально передать интонацией бесспорную готовность Яна Сигерсона принять обстоятельства такими, какие они есть, и, неудовлетворенный убедительностью своих слов, добавляет абсолютную, неподвластную никаким условностям правду: – Я хочу быть с тобой, Джон. Я хочу быть с тобой, кем бы я для тебя ни был.
Джон устремляет на него настороженный, неуверенный и вопросительный взгляд, прикусывает губы, словно пытаясь скрыть затаившуюся в их изгибе горечь, затем подходит ближе и приседает на корточки, заглядывая детективу в глаза.
– Прости меня, – устало произносит он, и Шерлок покрывается мурашками от ясно звучащей в тоне друга безнадежности. – Прости меня, но я должен подумать.
*
Остаток вечера Холмс проводит наедине со своими тревогами, нервно меряя шагами гостиную и периодически впадая в затяжное оцепенение, уставившись на ковер. К ночи ему удается навести относительный порядок в чертогах, и детектив серьезно озадачивается вопросом, как сделать так, чтобы близость с Джоном не оказывала на его разум столь одурманивающего воздействия.
Мысли, что близость может и не повториться, Шерлок решительно не допускает.
*
Как ни странно, но он проваливается в сон, едва донеся голову до подушки, и просыпается в неожиданно позитивном настроении. Потягивается, жмурится, будто кот, сквозь ресницы поглядывая на струящийся в окно солнечный свет.
Джон не сказал «нет», Джон сказал, что он должен подумать.
Подумать!
Шерлок улыбается, выбирается из постели, раздевается и голышом отправляется в ванную.
Все будет хорошо. Уж с «подумать» он как-нибудь разберется…
*
Детектив наливает себе вторую чашку кофе, когда Джон появляется в проеме двери, и первое, что Шерлоку бросается в глаза – друг тщательно выбрит. В груди мгновенно разливается тепло, ускоряя кровообращение, и Холмс торопливо подносит чашку ко рту, пряча улыбку.
– Я сделал тосты.
– Ок, – Уотсон раскрывает холодильник и смотрит в его недра до тех пор, пока тот не начинает издавать пронзительный протестующий писк. – Где масло?
– На столе.
– Ок, – Джон захлопывает дверцу, оборачивается, усиленно притворяясь, что ничуть не смущен, и Шерлок не менее усиленно притворяется, что не замечает его смущения.
Они завтракают молча, украдкой поглядывая друг на друга, тишина и неловкость все более наэлектризовывают атмосферу, и у детектива появляется ощущение, что весь мир вокруг них замер, как замирает зрительный зал, следя за напряженным театральным действом на сцене.
Молния ударяет в тот момент, когда они одновременно тянутся за тостом, и их пальцы сталкиваются над тарелкой.
Уотсон вздрагивает, отдергивает руку, его уши и щеки заливаются краской. Холмс машинально берет теплый хлеб, намазывает его маслом и застывает, задохнувшись от заструившегося по жилам возбуждения. Масло тает, Джон нервозно облизывает губы, и, поймав его потяжелевший взгляд, Шерлок неожиданно для самого себя опускается до банальной провокации – высовывает язык и медленно слизывает с тоста прозрачные капли.
Брови доктора Уотсона удивленно приподнимаются, глаза округляются, а еще через секунду он внезапно поднимается из-за стола и решительным шагом устремляется в комнату Шерлока.
Холмс аккуратно кладет хлеб на тарелку, тоже встает и на деревянных ногах отправляется следом.
*
