— Отчего? Ты ведь не только царевич, ты и человек. И жить мне не с парчой и жемчугом, жить мне рядом с тобой. С тобой постель делить, с тобой детей рожать...
Фёдор посмотрел чуточку ошалело.
— А ты... согласна?
— Я свое условие сказала. Дай мне то, что важнее жемчуга. Дай возможность узнать тебя, увидеть.
— Обещаю, Устенька. Сегодня же с матушкой поговорю.
— Спасибо... царевич Фёдор.
— Назови еще раз по имени. Пожалуйста...
— Фёдор. Федя, Феденька...
— Устенька...
Но сделать шаг вперед, сгрести в охапку, к груди прижать Устя уже не позволила. На шаг отошла, пальцем погрозила.
— Негоже, царевич.
— Прости. Не сдержался я.
— И ты прости... Фёдор.
Ответом Устинье была робкая улыбка. И она почувствовала себя вдвойне гадиной.
Жестокой и коварной.
Но разве был у нее выбор?
— Поговори с матушкой, Феденька. А я со своей поговорю. Не обижайся... трудно мне. Тяжко. Когда б ты бояричем был, куда как проще было бы.
Фёдор только руками развел.
— Поговорю.
— А сейчас — прости. И так заговорились мы, нехорошо. Сплетни пойдут...
— Да я...
— Федя, на чужой роток не накинешь платок.
С этим Фёдор согласился. И отправился восвояси.
Устя упала на лавку, закрыла лицо руками.
Мерзко, гадко, тошно, ОТВРАТИТЕЛЬНО!!!
Матушка Жива, да что ж это такое! Все она понимает! Из этого человека вырастет чудовище! И ее сожрет, и Россу сожрет...
Но почему, почему она себя сейчас чувствует последней гадиной?
У нее нет выбора, чтобы разобраться, чтобы предотвратить несчастье, ей надобно попасть в царские палаты! Но...
Она сейчас морочила Фёдору голову, и готова была взвыть от отчаяния.
Такой она себя нечистью чуяла! Вот как так-то?
Почему тот же Истерман лжет, как дышит? И сегодня он за свою ложь никакого наказания не понесет. Хотя и она все знает, и Фёдор, надо полагать, знает. Ой, не просто так он сюда заявился спозаранку!
А она ведь не солгала ни единым словом. А чувствует себя сейчас отвратительно.
За что?
Кто придумал совесть?!
— Радуешься, сестрица?
Устинья отняла ладони от лица.
Напротив стояла Аксинья, и глаза у нее были злющие. Да на что она сейчас-то ярится?
— Сестрица?
— Ты меня так не зови! В палаты царские хочешь? Да?!
— Не хочу. Ни к чему они мне.
— Врешь! Я ваш разговор слышала!
Когда б не была Устинья так измотана, может, и устроила бы она сестрице трепку. А сейчас ее едва на пару слов хватило.
— И что?
— Царицей стать метишь?
— Борис на троне, не Фёдор.
— Так и что?! Долго ли царю помереть?!
Возмущение Аксиньи оборвалось такой затрещиной, что у девицы зубы лязгнули. А боярыня Евдокия ухватила младшую дочь за косу, да как принялась трепать...
— Замолчи, дурища! Не ровен час, услышат тебя, а что тогда с нами всеми будет?
— Маменька?
— Молчи, дрянь неудельная! Не дай Бог, скажет кто, что ты на царя злоумышляешь, поносные речи говоришь. Тут и холопом быть достанет. Крикнут 'Слово и дело' — и сволокут тебя в подвалы. А там ты и сама во всем признаешься! Умолять будешь, чтобы хоть помереть дали без мучений!
Аксинья дернулась, едва не оставив у матери в руках половину косы.
— Это Устька! Она...
Устинья едва не застонала.
Да что она-то?
Что жива? Что старшей родилась? Что Фёдору приглянулась? ЧТО?!
— Она-то в палаты поедет! А я?!
— Я и о тебе просила. И о матушке. Приличия ради, — едва выдавила Устинья.
В голове шумело. Хорошо еще, сидела, не то упала бы.
Боярыня посмотрела на дочерей. Подхватила старшую, а младшей приговорила холодно и жестко. Оказывается, и так она умела.
— Я перед царицей извинюсь. Лично. Скажу, что младшая моя дочь ликом дурна и нравом глупа. Пойдем, Устя, отведу я тебя в светелку. Не дойдешь ты сама. А ты, Ксюха, иди, кур покорми.
— МАМА!!! — взвыла раненой волчицей Аксинья.
Но Евдокия Фёдоровна уже не обращала на нее внимания.
В дверях появилась Дарёна, кинулась к Усте, подхватила с другой стороны, заворкотала, захлопотала, сунула девочке своей ковшик в руки... Устя пару глотков едва сделала.
Ноги подкашивались.
Дошла до светелки кое-как, упала на лавку — и словно черным покрывалом ее накрыло.
Ни думать, ни решать... ничего ей сейчас не надобно. Вот только лежать — и дышать. Всю ее эта ночь высосала. Не успела силы восполнить, наново их тратить пришлось. Вот и упала.
И не чуяла, когда с нее одежду снимали, когда одеялом пуховым укрывали. Вытянулась ровнее, руки под голову подсунула.
— Спит...
Боярыня переглянулась с нянькой — и обе вышли на цыпочках.
Пусть спит чадушко. Заслужила, умничка, красавица...
Во дворе боярин гостей провожал.
До ворот дошел, поклонился, гости в ответ поклонились, верхом сели, да поехали. Тоже уважение проявили.
А как ворота закрыли, боярин к жене повернулся.
— Что Устинья?
— Спит. Упала без сил, Дарёну я с ней оставила, а сама с тобой поговорить хочу, Алешенька.
— О чем, Дуняша?
— Беда у нас может быть, Алешенька. Большая беда.
Боярин тут же серьезным стал. Его жена такими словами зря кидаться не станет. Только когда и правда — край пришел.
— Что случилось, Дуняша?
— Я к Устинье пошла, как царевич вышел. О чем он сказал, боярин?
— Тебя к царице пригласят. Так ты дочек с собой возьми. Пусть в палатах побывают. Царевич Устинье обещал.
