А может, и могло. Это дрянь редкостная, сколько зла в нее ведьма вложила, столько и будет рассеяно. На одну Верку не хватит — еще кого зацепить может. Очень даже запросто. Родню ее, особенно по крови... вот кому бы к ней не подходить! А то и вовсе в церковь...
— Порчу? Да кто ж мог-то?!
Устя головой тряхнула. Она в разум возвращалась, успокаивалась. Дышала ровнее. Теперь и ответить могла спокойнее.
— Матушка, чего тут удивляться. Как батюшка эту дуру пригрел, так она заносливой стала, да кичливой. Небось, кого и оскорбила. Вот и отплатили.
— И так... так страшно?
— А порча вообще выглядит страшно. И действует мгновенно.
— Не видывала я такого, не слыхивала. Чтобы медленным изводом людей губили — это бывает. Но чтобы в миг единый?
Устя ответила, даже не задумываясь.
— И такое бывает, матушка. Когда через кровь действуют. Когда убить хотят сразу. В миг единый. Она ведь недолго мучилась?
— Да уж... страшно-то как, Устиньюшка!
— Не бойся, маменька. Такое легко не сделаешь, сильная ведьма быть должна, жестокая. Условия должны соблюдаться самые разные, кровь должна быть человека, на коего порчу навели. Легко да просто этого не сделаешь. И время должно быть такое... новолуние.
Боярыню то не успокоило. Устя только руками развела.
— За кровью следи, матушка. Не оставляй, не доверяй.
— А тебе, дочка, откуда про то ведомо?
Вот отца тут и не хватало. И судя по взгляду, он на матушку что-то недоброе подумал? Ой, некстати! Не вздумал бы предположить, что та его полюбовницу в могилу свела. Тьфу!
Устя выпрямилась. Плечи расправила.... Пусть ей страх и злоба достанется! На нее отец сейчас руку поднять не решится, побоится царевича. А вот матушке тяжко прийтись может.
— Батюшка, мне бабушка все объяснила. Знает она о таких вещах. Сама не делала, нельзя ей, а вот видывать — видывала.
— Бабка... - едва удержался от грязного ругательства боярин.
Илья молча принес откуда-то кусок полотна, накрыл некогда молодое и красивое тело. Боярин с усилием отвел взгляд от белой ткани, которая на глазах кровью пропитывалась.
— Говорила, давненько такое делали. Может, при ее отце, а то и раньше. Знания из мира уходят не только хорошие, но и плохие. Вот и это... ну так когда ищешь, что хочешь найти можно. Даже дрянь такую! Но это и не каждый сделает, и не каждый узнать сможет, а и узнает... слабый колдун от такого, скорее, сам помрет, а человека разве что прыщами обсыплет.
Боярин чуточку плечи расправил.
— Сам помрет?
— Батюшка, это дело злое, черное, на крови. Для такого надобно душу Рогатому отдать, колдовскую метку от него получить. А то и ритуалы проводить постоянно, силу чужую пить... оххх!
Устя только что не за голову схватилась.
А ведь Илья-то...
Рядом так же Илюшка охнул. Сообразил.
Ежели с него аркан сняли, а колдун за то на Устинью обиделся — могло случиться?
Ой, могло.
Повезло — боярин внимания не обратил, не задумался.
— Откуда ж у нас, в Россе, такая напасть завелась?
— А с чужих земель, батюшка. Там сейчас ведьмам и колдунам несладко приходится, карают их, уничтожают огнем и мечом. Правда, невинных под это больше страдает, но Орден Чистоты Веры так считает, лучше сто невинных сжечь, чем одного колдуна упустить. Невинные-то души к Богу пойдут. А что на земле помучились, так и сразу в рай угодят. На дыбе да на плахе это так утешает!
— А тебе про то откуда ведомо? Бабка опять твоя воду мУтит?
— Батюшка...
— Поговорю я с ней. Чтобы девке голову не морочила, старая... тебе сейчас про что думать надобно?
— Про замужество, батюшка.
— Вот и думай. Иди к себе, и вышивай. Или спряди чего. А вы... Федька, Сенька — взяли тело, понесли. Надобно батюшку позвать, отчитать да похоронить, как положено.
Дворе дюжих холопов без всякой радости тело подняли. Понесли обмывать...
Устя развернулась, да к себе пошла. Села, дальше вышивать попробовала. Платок, ягодами рябины расшитый... игла сорвалась, в палец ткнула. Капля крови набухла. Большая, алая, как самая спелая ягода.
И Устя ее к вышивке прижала.
Канула капля в ягоду, как и не бывало ее. А с губ само собой сорвалось.
— Двери затворяю, засовы запираю. Нет дороги злу, не найдет оно тебя, не достанет. В море синем остров стоит, на острове том камень лежит, на зеленой траве бел-камень Алатырь, из-под него ручей течет, исцеление несет. Той водой умойся, росой оботрись, пробудись, исцелись... а будь слово мое крепко!
А потом чернота накатила.
Устя уже оседала на пол, когда последним усилием скомкала платок, сунула его за пазуху.
И — чернота.
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Я плыву в черном уютном океане. Спокойном и уютном.
Мне хорошо.
Откуда-то снаружи доносятся голоса, я не хочу им откликаться. Не буду.
Я знаю, что со мной случилось.
Сегодня я создала свой первый оберег.
Не все волхвы на такое способны. Силы у всех разные, дано всем разное. Вот и мне так же.
Оказалось, я могу.
Я знаю, что за оберег я сделала. Против порчи. Только не всякой.
