— А ежели опять то же самое? Знаешь, сколько сил этот ритуал тянет? Это не муху прихлопнуть, это человека в расцвете сил со свету сжить! И она сопротивляется, тут кто хочешь сопротивляться будет!
— Да уж понятно, — закудахтало из-под плаща. — Кому ж понравится?
Ответом ему было злобное шипение. Словно громадной гадюке на хвост наступили.
— Тебя спроссссить зсссабыли!
— Да и не надобно меня спрашивать, — с тем же кудахтаньем отозвались из-под капюшона. — Надобно было кому умному поручать, а не дураку набитому.
— Вот и займись! Достань мне кровь Устиньи Алексеевны!
— Наново порчу накинешь?
— А когда и так?
— Не пойду. И глупо это! Это тебе не девок морить, подзаборных, это боярышня! И царевич на нее глаз положил!
— Как положил, так и уберет.
— Или ты его вырвешь?
— Не твое дело!
— Не пойду я кровь доставать. И тебе то не советую. Подожди немного, к весне успокоится, тогда и порчу навести можно будет. Тебе что надобно? Чтобы умерла она?
— Чтобы за царевича замуж не вышла. Видел ты ее?
— Ну так?
— Ви-идел... а я тебе другое скажу, то, чего ты не осознаешь, не поймешь. Она ему и деток родить сможет! И даже несколько!
— Ты... КАК?!
— А вот так! Знаешь, что прабабка ее — волхва?
— Думаешь, в девке тоже сила проснулась?
— При встрече было такое. Есть в ней сила, есть...
— А кровь силой не напитана? Неуж неясно было?
— По крови сразу не поймешь, тем паче по старой.
— Так когда... на том и сыграть можно! Девка волховской крови, молодая, наглая, необученная... нет уж! Кровь добудем, а с порчей — погоди.
— Погодить?
— Для другого дела она потребна будет!
— Какого?
— Тебе ж хочется... - шепот был почти не слышен. А вот раздумчивое 'хммммм' — так даже очень.
— Хочется, — теперь голос мурлыкал почти, и было это еще жутче шипения. — Хочетссся.
— Вот мы это и сделаем. И кровь достанем, и замуж она выйти может. А уж по осени, как затяжелеет она, а то и ранее...
Капюшон вплотную приблизился к собеседнику. Шепот был практически не слышен, но...
— Хорошшшо. Если это получится — я перед тобой в долгу буду.
— Я запомню.
Патриарх Макарий царицу Марину не переваривал.
Не баба — грех сплошной! Нельзя бабам такими быть! Им платком волосы покрывать положено, платья носить скромные, закрытые, мужчин не соблазнять, лиц не белить, не румянить... хотя последнего царице и не требуется.
И без того хороша, бесовка!
И преотлично о том знает! Гордится даже.
Вот и сейчас, прошла, ровно мимо стенки, не поклонилась, благословения не попросила... как такое можно стерпеть? Царица ж! За кем боярыни с боярышнями потянутся? То-то и оно...
— Безлепие творишь, государыня!
Остановилась Марина, на патриарха посмотрела, словно на пакость какую.
— Наново ты мне свои глупости рассказывать будешь? Успокойся, отче.
— Государь на богомолье поехал, а ты, царица? Нет бы тоже в храм сходить, а ты...
Марина только рассмеялась, глухо, гортанно. Другой кто о грехе подумал бы, патриарх же... не тот у него возраст, чтобы в грех впадать. А вот посохом бы ее огреть поперек хребта! Да добавить!
— Господь меня отовсюду услышит. Ты-то чего, старче, с царем не поехал?
Макарий крепче посох стиснул.
Чего-чего!
Тебе-то, змее, и не понять! У тебя и кости по утрам не болят, и кашель не мучает, и... и... список-то можно бесконечно продолжать, восьмой десяток уж пошел! Так поедешь в эту пору, да и не вернешься. С болезнью сляжешь! А на кого Россу оставлять? Есть сменщики, да достойного никак не приглядеть! Нет в них силы душевной, огня нет! Не справятся они!
Зар-раза!
— Пойдем, государыня, помолимся. Ты о супруге, я о детях ваших, чтобы дождаться их успел, на руки взять...
Марина глазами сверкнула.
— Успеешь. Дождешься.
Развернулась, черная прядь взлетела, руку патриарха зацепила, тот ее сбросил, ровно змею — и ушла. Бедра крутые алой тканью обтянуты, зад такой, талия — пальцами рук сомкнутых обхватишь...
Как есть — змея.
Дождаться б царевича, окрестить. Там уж и помирать можно будет...
Апухтины.
Николка Апухтин гостьюшек не встречал, не по чину то боярину. А вот супруга его на крыльце ждала.
— Евдокиюшка, радость-то какая! А это старшенькая твоя, Устяша?
— Растут детки, Танюша. Мы не молодеем, а они растут. А твоя красавица где ж?
— Сейчас тоже выйдет, все уборы примеряет. Илюша с вами не приехал?
— В палатах он сегодня. На службе царской. И супруг туда ж поехал...
Татьяна Апухтина скривилась. Почти незаметно, но для Усти явственно. Словно досадой потянуло, как от кислого зеленого яблока, аж рот слюной наполнился.
А вот так оно...
Никола Апухтин хоть и боярин, а только не в Думе он. И советов у него государь не спросит, и в хоромы царские его отродясь не приглашали. Шубой не вышел. Или шапкой.
А вот Заболоцкого позвали.
И Таньку Апухтину досада разбирала. Где справедливость-то?
Чего в той Устинье такого? Что в ней царевич углядел, чего в ее дочке нет? Та, небось, и бела, и румяна, и... и вообще! Лучше она!
И сама Татьяна...
