Есть у человека деньги? Прикупил он домик. Авось, не прокиснет, не молоко. А чтоб уж вовсе дом пустой не стоял, пользуется им, то так, то этак... бывает!
А вот что в нем боярина убили...
Видел что?
Слушал?
Сосед только головой покачал.
Участок-то считай, в начале переулка находится, большая улица рядом. Собака — и та уж ни на кого не брешет. Разве кто на подворье полезет, тогда порвет. Но молча.
Смотреть, кто уехал, кто приехал, да когда?
Некогда!
В том и дело, что некогда, неохота, своих дел хватает. Было б что интересное, к примеру, царь бы приехал — не упустят. А просто так? Один человек приехал, второй пришел, потом лошадь пропала куда-то, а второй... да тоже ушел, наверное.
Когда б не Хватайка, кобель паршивый, и не поинтересовался бы никто, пролежал бы боярин до весны. Ярыжки это отлично понимали, и было им грустно.
Расследовать такое никто не умел.
Увы — висяк.*
*- такого слова в те времена не знали, но расследований и правда не вели. И в других странах тоже. Нормальная полиция появится еще не скоро, века через 2, прим. авт.
Ох, что начальство скажет!
Жуть, что скажет. Уцелеть бы!
Дарёна Аксинью отчитывала — только пух летел во все стороны.
— Да в уме ли ты, девка?! К первому попавшемуся бегать? Думаешь, нужна ты ему?!
— Твое какое дело, старая?! — привычно отругивалась Ксюха.
— А чье ж еще? На моих руках выросли, я вас и люблю, как родных. И я тебе так скажу — когда баба на сеновал до свадьбы бегает, свадьбе и не быть!
— Я с ним не... он не... целовались мы только!
— И то получше будет! Ты ж дочь боярская, кто тебя за него замуж отдаст?
— Мишенька сказал, поженимся, как сможем. Отцу в ноги кинемся — простит.
— Может, и простит. А жить где будете?
— Мишенька у царевича ближник.
— Так не у царя же! Что там ему Фёдор даст? Денег немного? Ни вотчины, ни состояния так не сколотишь, на побегушках-то.
— Он справится.
И ни малейшего сомнения в голосе. Дура влюбленная незамутненная. На Устиной памяти таких много было. Сколько их Михайла растоптал? Бог весть. Ей и считать не хотелось, десятки и сотни. И все свято в нем уверены были.
Он же не такой, он же любит, не бросит, не подставит...
И то верно. Не такой. Гораздо хуже. Но Устя ничего сестре не сказала, понимала, что только хуже будет. Вместо этого...
— Нянюшка, ты бы короб с лекарствами взяла, да сходили, пока лекарь не придет. И Аксинья на свое 'счастье' посмотрела бы, успокоилась, и ты за ней приглядишь. И то... парень пострадал, помощь ему всяко надобна.
Дарёна посмотрела на одну боярышню, на вторую...
— Пойдем, Аксинья. А ты, Устя, тут сиди.
— Да, няня.
Усте и не хотелось никуда. Она вот брата дождется, поговорит с ним, потом с отцом они поговорят. Но это уж завтра, не раньше. Может, спать лечь? Пойти помолиться, да и на боковую?
Так Устя и сделала.
Жаль, спокойного сна не получилось. Вновь и вновь выплывали ненавистные зеленые глаза, усмехались алые губы...
— Иди ко мне, Устиньюшка. Не упрямься. Может, и уйдешь ты завтра к другому, но с моими поцелуями на губах гореть будешь!
Лучше и вовсе не спать, чем так-то... тьфу, гад!
Боярин Алексей Михайлу самолично отпаивал. Лучшего вина не пожалел...
— Когда б не ты, Михайла... поджигать они шли. И масло у них было земляное, и трут, и огниво. Поджигать. Промедлили бы — все б вспыхнуло.
Михайла только руками развел.
— Уж прости, боярин, я человек подневольный. Приказал царевич за подворьем приглядывать, я и ходил тут, поодаль.
— Приглядывать? Зачем?
— Так боярышня Устинья люба ему. Вот и знать желает... нет, боярин, не о том. Царевич знает, что она в строгости росла, что дурного не будет. Так ведь и другое надобно. Что ей любо, куда она ходит, какой подарок подарить... сложно с ними, с бабами-то. Не угодишь никак.
Боярин смягчился.
Дело молодое, то понятно. Аж молодость вспомнил. У них-то с Дуняшей не так было, а вот отец, было дело, рассказывал, как за бабкой ухлестывал. Часами у подворья сидел, чтобы увидеться... красивая была, неприступная. А ромашки ей нравились. Обычные, полевые...
Царевичу не к лицу под чужими заборами околачиваться, а вот доверенного кого послать — можно.
— И то верно. Мало подарок подарить, надобно знать, что к душе придется.
Михайла кивнул.
— Вот и гулял я. Уж прости, боярин, давно я ту дыру приметил... ну и проходил иногда мимо.
Боярин хмыкнул, но уточнять не стал. И так понятно, мог парень и с кем из холопок сойтись, дело молодое. И про Устинью узнать чего, и так оно... полезно.
У двери поскреблись.
— Батюшка, дозволишь?
Аксинья и Дарёна. Воду принесли, короб с лекарствами, тряпицы — проходите, коли так. Боярыне вроде как и не по чину, а вот кому из боярышень — в самый раз. И внимание оказано, и в меру.
— Проходите, помогайте, — отмахнулся боярин. И к Михайле повернулся. — А дальше что?
— А дальше гляжу — идут эти двое, у дыры остановились, и один у второго трут спрашивает. Понятно же, не для хорошего дела. Я за ними в дыру, да и напал.
— Ох...
Боярин на Аксинью посмотрел зло, потом рукой махнул. Баба же!
— Ты, Ксюха, не отвлекайся. Таз держи. Дарёна, что там с раной?
