— Может и такое быть — не утешила волхва. — И похуже может. К примеру, израсходуешь ты все силы, да и пластом свалишься рядом со спасенным. А люди не всегда благодарные. Могут и скрутить тебя, и церкви сдать, не любят там таких, как мы.
— Не любят.
— То-то же. Равно твоя сила и убивать, и лечить может, да тебе пока пределы ее неведомы, старайся ее не показывать. Особенно близким, родным... часто именно они в спину бьют.
— Оххх...
— Они тебе родные. А ты им?
Устя Аксинью вспомнила, слова ее злые. И кивнула.
— Помолчу я.
— Помолчи. Пока с силой своей не разобралась — помолчи. А надобно что — сюда приходи. Что смогу для тебя сделаю.
— Благодарствую, — Устинья поклонилась низко, в пол. — За заботу, за помощь.
— Не надо, не благодари. Матушка нас одарила, мне сестрице помочь в радость.
— Добряна, скажи... может, книга какая есть? Как мне научиться чему? Я как ребенок, коему ножик дали... а он и наколоться может, и друга убить по недомыслию... Дар без знания — вред большой. Мне бы хоть как с ним управиться!
— Знания... — Добряна задумалась. Внимательно на Устю поглядела. — Ради знаний волхвы годами в святилище живут. Нет у меня книг, нет учебников. В себя надо вслушиваться, силу, как коня, сдерживать. А времени у тебя и нет.
Устя понурилась.
— Подумай, ежели найдут у тебя книгу с такими знаниями, что случится? Где ты ее прятать станешь?
Устя себя дурой почувствовала. А и правда — где? Как?
Когда она царицей была... да и тогда у нее воли не было! Спрятать что-то? Да что ей было прятать! Только свои чувства! А остальное...
Остальное она и не ценила никогда. Да и не было у нее ничего своего даже цветка в саду. Все государево, и она просто вещь государева... сломанная.
— Да и не научить этому по учебнику. Тут как верхом ехать — хоть ты сколько и чего расскажи, а на коне все иначе.
— А все одно — страшно.
Волхва только улыбнулась, ладони коснулась.
— Себя слушай. Не только силой тебя Матушка Жива одарила, Устинья Алексеевна, а еще и характером сильным, я же вижу. Ты с ней справишься. А как прабабка твоя приедет вскорости, поможет да поучит.
— Благодарствую.
Устинья опять отмахнула поклон.
— Не благодари. Беги домой. Плохо будет, коли тебя хватятся.
— Да... сестрица.
— И не переживай ни о чем. Что в твоем сердце — Матушке ведомо. А что напоказ, то игрой и будет. Для людей, для родителей, для чужих и злобных глаз. За то Матушка Жива никогда не прогневается.
Устя опять поклонилась. Страшно ей было. Здесь-то, в роще, в безопасности она. А там?
А там мир.
И в нем... знает она, что однажды случилось. И более не допустит. А все одно страшно.
Волхва покачала головой, потом подошла и обняла ее, как маленькую. По голове погладила.
— Глуп тот воин, который перед битвой страха не ведает. Верю, справишься ты. А теперь — иди. Лунный луч под ноги, светлой дороги...
И Устя побежала обратно, не чуя под собой ног.
Пореза на руке и не чувствовалось. И шрама. Как и не было его.
До вала Устя почти долетела. И через ров перепрыгнула, и на вал почти взлетела.
И с вала ссыпалась.
А вот потом... по городу-то пройти надо! А время — самый разбойничий час, первые петухи уж пропели, а вторых ждать надобно. Темнота, чернота, хоть ты глаз выколи.
Устя не спотыкалась.
То ли пожелание Богини действовало, то ли зрение у нее обострилось — по темным улицам она летела лётом.
И добежала бы до дома невозбранно, да вновь крутанулось колесо судеб.
На темной улице сталь зазвенела.
Пятеро мужчин в иноземном платье, в широких шляпах, отбивались от десятка татей. Хорошо отбивались. Умело.
Двое татей уже лежали ничком, кажется, еще кто-то... Устя прищурилась. Пробежать бы мимо, да не получится. Ей по этой улице возвращаться! Круг сделать?
Так она бы сейчас пробежала, за угол завернула, еще одну улицу прошла — и дома. А обходить...
Страшно.
Может, подождать чуток? Сейчас передерутся они, тела ограбят, да и уйдут? А она уж тогда домой? Все одно ее не видно, она в проулке, к стене прижалась...
На схватку Устя даже и не смотрела. Еще не хватает, чтобы ее заметили!
Так... выглядывала краем глаза.
Бросит взгляд, опять спрячется, опять бросит взгляд.
В этот раз татям не повезло.
Первый раз она выглянула — их было уже восемь. Потом шесть.
Потом осталось двое мужчин в иноземном платье, а татей не осталось вовсе. Устя скрипнула зубами. Это плохо. Если б тати верх взяли, они бы сейчас тела с собой утащили, обобрали, да и в ров скинули. К примеру.
А иноземцы сейчас стражу еще кликнут... это надолго!
А и ладно! Битва закончена, она сейчас пробежит по заборчику, протиснется — и домой.
Один из иноземцев стоял на коленях перед другим. Устя прислушалась. Тут и не желаешь, а чужие слова сами змеями в уши ползут.
— Я никт доу, мин жель, я никт доу...
Не умирай, душа моя, не умирай...
Перевелось оно словно бы само собой. Устя невольно замедлила шаг. Ну и что — иноземцы! Тоже ведь люди.
Потяжелело под ключицей, там, куда пришлась боль от соловья. Снова вспыхнул черный огонек.
Словно во сне, Устя отлепилась от забора, по которому протискивалась мимо иноземцев, подошла ближе.
