Хотя все оказалось просто. Иноземная одежда, лембергцы рядом, опять же, второй из лембергцев поддерживал раненого за плечи, не давал опустить голову в грязь. И лицо Фёдора оказалось в тени.
Тело?
А видела она то тело хоть раз?
Муж к ней приходил в полной темноте, все свечи тушили — грех это, смотреть друг на друга. Она вообще в рубашке лежала...
Как она могла что-то узнать?
Ну, спасибо, богиня, за подарочек!
То есть, прости, матушка. Сама я дура! Но знала бы — никогда б лечить его не взялась! Сколько б сейчас узлов разом развязалось!
А она дура, ДУРА!!!
Если еще и попадется сейчас...
Не попалась.
И домой вернулась потихоньку, и калитку проскользнула, и в светелку свою тоже пройти смогла, Аксинью не потревожила.
Лежала, смотрела в темноту, боролась с горькими воспоминаниями. А те накатывали, захлестывали...
Рудольфус Истерман.
Небогатый лембергский дворянин, то ли третий, то ли четвертый сын Адольфуса Истермана, был выпнут любящим батюшкой за порог с наказом делать себе карьер.
Сделал.
Да так удачно, что вся семья Истерманов чуть изгоями не стала. Это уж Устя потом дозналась.
Так-то Рудольфус всем говорил про любовь к молодой девушке, которую отдали замуж за злобного старика, про месть рогатого мужа...
Можно и так сказать. Для затравки.
И девушка была, и рога были, но кое о чем Рудольфус и умолчал.
К примеру, о том, что подбил даму бежать с собой. Что предложил ей ограбить супруга, который, будучи министром иностранных дел, имел в сейфе много интересного и полезного, что договорился с послом Франконии, коему и хотел отдать документы в обмен на убежище. Что в самый неудачный момент прибежал рогатый муж, коего Рудольфус и приветил канделябром по затылку. Но бесшумно у него не получилось, на шум начали сбегаться слуги, старший сын покойного, который жил с отцом и мачехой, поднялся шум, Рудольфус был вынужден убегать, отмахиваясь тем же канделябром от вовремя спущенных собак...
Какие уж там документы!
К вдове проявили снисхождение и упекли в монастырь. В конце концов, баба — дура, это ни для кого не новость. А эта еще и от молодого мужика одурела.
К Рудольфусу снисхождение не проявили бы. Скандал разразился страшный, так что Красавчик Руди отлежался у одной из любовниц, пока не зажила погрызенная задница, а потом решил уехать из Лемберга.
А чтобы не с пустыми руками, так, на дорожку, все же ограбил того самого старшего сына убитого. Классически так.
Кошелек или жизнь, дорога, черный платок на морде...
Кошелек и горсть драгоценностей он получил, на дорогу до Россы хватило. Это уж Устя потом узнала. Девкам такое не рассказывают, а зря.
Вот что девки видят?
Золотые кудри, свои, не парик какой, плесенью траченый. Громадные голубые глаза, чуть навыкате, учтивое обхождение, красивое лицо, очаровательную улыбку... и тают, тают...
И сами собой в штабеля укладываются. И готовы на все для такого обходительного кавалера. В Россе-то Истерман так и жил, за счет игры и баб. Потом уж...
Да, потом...
Это когда Истерман приехал, можно было так протянуть год-два. Но не дольше. Истерман огляделся по сторонам — и пошел на царскую службу. Как младший сын в семье, он готовился стать военным, отец бы ему купил чин, как это принято в Лемберге. Не успел. Но образование Истерман получил неплохое, так что и приняли его, и в чинах он начал расти достаточно быстро. И...
Устя знала, почему еще.
Потому что у государя Ивана Михайловича, да-да, отца ее супруга, Фёдора Ивановича, была молодая жена. Любовь.
И любовь мужняя, последняя, и звали ее — Любава. И Фёдора она родила. Правда, сыном не занималась совершенно, время себе уделяла, мужу и — власти. Муж любил свою супругу, супруга любила его власть.
Исключение было сделано лишь один раз. Ради Рудольфуса, все же хорош, был, подлец, до невероятности. Сейчас и то хорош, а уж тогда-то! Любаве двадцать — двадцать пять, мужу ее за шестьдесят, Рудольфусу двадцать шесть, что ли? Вот и случилось, и потом... случалось. А чтобы держать к себе поближе любовника, Любава пристроила его сына охранять. Фёдора Ивановича.
Приданным мальчишке полком командовать.
Фёдор и прикипел к веселому и обаятельному Рудольфусу. Да тот и сам активно приручал царевича. Потакал его прихотям, пакостям, в чем и сам подзуживал, первую бабу ему в кровать нашел — из Лемберга, понятно, с лембергской улицы.
Уже нашел.
Сейчас ему уж за пятьдесят, и Фёдору двадцать с лихвой, его женить надобно. Потому как царевич что ни день ездит к лучшему другу на лембергскую улицу, и кутит там с приятелями, и непотребные девки там бывают.
И мать его, Любава, боится, что мальчик подцепит что нехорошее.
А еще.... Еще ей нужен женатый сын. И внуки. И покорная жена для сыночка, которая слова поперек не скажет властной матери.
Устя такой и была...
За то и выбрали, что молчала и терпела, терпела и молчала. До самого конца терпела, до Михайлы, чтоб ему у Рогатого до конца времен на вертеле жариться!
Как была, Устинья выскочила из кровати, бросилась к окну, распахнула, глотнула ледяного рассветного воздуха. Хоть и крохотное окошко, но ветер влетел, растрепал волосы.
