Поймите правильно, Руди не считал ложь таким уж плохим занятием. Не сказал? Значит, и не надо. Не всякое слово наружу вырваться должно. Не о каждом деле говорить следует.
Но врать, когда собеседник точно знает, что ты ему врешь?
Это неправильно. Совершенно неправильно. И пользы не будет, и доверия лишишься...
— Я не знаю, друг мой. Она словно появилась из ниоткуда, подошла к тебе и лечила твою рану. А потом убежала, как лань.
— Может, она живет рядом?
— Может быть.
— Руди, я хочу ее найти.
Рудольфус подумал, что Фёдор мыслит здраво.
Найти?
Почему бы и нет. Человека с такими способностями лучше держать при себе, мало ли — еще тебя ранят? А тут и помощь подоспела.
Но следующие слова заставили его призадуматься.
— Она такая... красивая!
Красивая?
Руди тут же поменял свое мнение. Был Фёдор дураком, им и останется! Какая может быть красота у такой девки?! Да будь она хоть сама богиня любви — тьфу! Дурак!
Она пальцем поведет, а с тобой что будет? Коли она раны врачевать умеет, так может, и чего другое тоже? К примеру, сердце остановить? Или кровь отворить так, чтобы ни один лекарь тебе не помог? А вдруг?
Но говорить об этом Фёдору Истерман счел излишним. Пока.
Желает государь найти ту самую девицу? Вот и отлично, поищем. Такое и правда лучше держать рядом. А уж как использовать, и чего она там умеет?
А это мы потом будем разбираться. Управа найдется на каждого, и поводок, и ошейник, и будет любая ведьма бегать и прыгать по команде. Никуда она не денется.
— Мы будем ее поискать, Теодор, да?
— Да, Руди.
— Только ты сначала должен спать и выздороветь.
— Я болен?
— Лекарь есть быть, он сказал здоров, но ослаблен. Лежать и пить горячее молоко с медом.
— Фу, — искренне сморщился Фёдор.
— И тогда я... мы все искать та женщина. Ты согласен?
Фёдор вздохнул.
— Матушка знает?
— Не обо всем. Про рану я ей не сказал. И никто не скажет, обещаю.
Фёдор перевел дух. Это было хорошо. Матушке только намекни, она все кишки вытащит, а ему бы хорошо самому все обдумать. А уж потом делиться с кем-то.
— Хорошо. Я тебе верю, Руди.
Фёдор прикрыл глаза.
И снова перед ним поплыло нежное девичье лицо на фоне звездной ночи.
Громадные серые глаза, нежные розовые губы — кто ты? Кто?
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Завтра мы с сестрой идем на базар.
Есть причина для матушки — мы будем покупать припасы, смотреть, что и сколько стоит... все же зла она нам не желает. Просто не знает, как это — делать добро. Слишком она устала и вымоталась. Но я ей подсказала, и она понимает, как будет лучше.
И я, и Аксинья... мы обе будем учиться.
Я помню, как первый раз оказалась на ярмарке.
Как была неловкА и растеряна, как все случилось...
Как меня запомнили, после того случая, именно меня, и именно меня потребовали у батюшки, который решил, что меня выгодно отдать. И отдал...
Тогда я привлекла к себе внимание, тогда я вмешалась в события впервые. Именно тогда.
Самое забавное, что я не жалею о своем поступке. Но о его последствиях пожалела не только я.
Получится ли у меня что-то изменить?
Бог весть. Но я буду пытаться.
На лавке лежит моя завтрашняя одежда.
Нижняя рубаха, сарафан, платок и даже дешевенькая лента в косу. Под лавкой стоят лапти. Кажется, я все продумала. И да поможет мне богиня, в этот раз я не пойду на бойню, словно овца.
И сестру не пущу.
Постараюсь.
Получится ли?
Не знаю. Но я уже иду вперед. А варенья из рябины сварено мало, на зиму его не хватит, потому надо купить еще ягоды и — в добрый путь.
В добрый. Путь.
— Устя, ты спишь еще?!
Устинья перевела взгляд за окно.
— Аксинья, который сейчас час?
— Петухи пропели.
— Какие, первые? — за окном было еще темно.
— Шутишь? — надулась сестра.*
*- первые петухи поют около полуночи, вторые во втором часу, третьи в четыре утра, прим. авт.
Устя уронила голову обратно на подушку.
— Ася, да есть ли у тебя совесть?*
*- Ася — так же форма уменьшительного от Аксиньи, прим. авт.
— Есть... ты еще не готова?
— Ярмарка часа через два начнется, там еще и товар не разложили! А ты...
— Пока умоешься, пока косу переплетешь, оденешься...
Устя поняла, что поспать ей не дадут, и принялась вылезать из-под пухового одеяла.
Холодновато уже в горнице. Одеяло хоть и пуховое, а как вылезешь — зябко становится. А и то хорошо, что одна она живет.
Другие девушки и по трое-четверо в одной комнате, на одной кровати, а то и на лавках ютятся. Когда Устя царицей была, больше всего ее тяготила невозможность остаться одной. Всегда рядом мамки, няньки, сенные девки... даже ночью кто-то на лавке спит — вдруг матушке-царице подать что понадобится?
Устя тогда и протестовать не смела...
А сейчас плеснула в лицо ледяной водой и сноровисто принялась переплетать косу. Вытянула дорогую ленту с золотом, вплела простую, подумала чуток.
— Аксинья, мел бы нам и свеклу.
— А-а... - сообразила сестра. И помчалась доставать и то, и другое.
Не по душе была Дарёне затея воспитанницы. Ой, не по душе....
И ведь с чего началось-то?
