— Почему нет? Надеюсь, царевич согласится быть на свадьбе посаженным отцом, — степенно ответил Руди. — А когда нет, я сам буду. Я чувствую перед собой вину. Если бы я уговорил ее остаться до утра... царевич уснул, и она решила уйти.
Вот это было самым слабым местом в плане Руди. Казалось бы, чего уж лучше для продажной девки — с вечера себя продала, можно и с утра еще добавить. А ее чего-то домой понесло?
Но — прокатило.
Может, потому, что Элиза действительно не любила оставаться у кого-то на ночь. Может, просто всем было безразлично. А может, и царевич перстень дал, да и сказал идти восвояси, вот она и ушла. Недоступное-то завсегда слаще, у баб же разные уловки.
И такое могло быть...
Дело житейское.
На том и сошлись.
Тело понесли в церквушку, Магрит увели домой, отпаивать и утешать, а Руди отправился к Фёдору. Им еще предстояло побеседовать.
Проспался ли, пьянь бессмысленная?
Когда загремели ворота, Устинья и внимания не обратила. Занята была.
Ругалась с нянюшкой.
Самое сложное не вылечить больного, а долечить его, так-то.
Когда человек ленивый, это легче. Он и сам лишний раз не встанет, и бед себе не наделает. А когда человек живой, да деятельный, да к труду привыкший... вот и уговариваешь нянюшку, что надобно еще нужнУю посудину потерпеть, да по лестницам не бегать, чтобы сердце не зашлось, чтобы долечилась она. А няня спорит, нянюшке уже скучно, горестно...
Няне делать что-то хочется, а можно пока только лежать, да рассказы занимательные слушать. Не уследишь — мигом вскочит и помчится, а ей покой надобен.
Вот и сидела Устя, вот и ругалась...
Когда дверь открылась, она только голову повернула — кто там пришел?
А в следующий миг кинулась на шею старушке, вступившей в горницу, да так важно, словно царица какая. Хотя так взглянешь, и не подумаешь, что старушка что-то значит.
Ну, бабушка.
Невысокая, худенькая, легкая, словно птичка, на голову ниже Устиньи, тонкокостная. Черные волосы под рогатой кикой, до сих пор черные. Может, пара там седых прядей. Не больше. Лицо с тонкой смуглой кожей почти без морщин. Серые глаза, такие же, как у самой Устиньи, крупные, ясные, словно освещают лицо — и кажется она на десять, двадцать лет моложе. А сколько ей на самом деле?
Кто ж знает. Сто лет? Сто пятьдесят?
Не живут столько. Да прабабушке то безразлично. Она-то живет и хорошо себя чувствует. И на ногу легка, вон, по ступенькам в терем пробежала, не запыхалась.
Одета просто, ни бархата, ни соболей, ни парчи узорной, а все равно — поклониться хочется. Как-то так она двигается, ходит, голову поворачивает... одно слово — волхва. Хоть и без посоха. Да и не нужно ей. То мужские игрушки, а ей сила есть — и ладно будет.
— Прабабушка!
— Я, внученька, я. А ты лежи, Дарья. Встанешь — так я об тебя хворостину обломаю, как в детстве твоем. Хочешь все лечение прахом пустить?
Устинья с восторгом пронаблюдала, как няня, которая только что скандалила, укладывается обратно и принимает самый кроткий вид.
— Бабушка, родненькая, благодарствую!
— А ну, дай-ка я на тебя посмотрю, внучка, — Устинья, конечно, приходилась Агафье правнучкой, а то и праправнучкой, и то по линии брата, но кого это интересовало?
Уж точно не двух волхвиц. Одну старую, а вторую... вторая пока еще своей силы не знала. Агафья смотрела на Устинью внимательно, а потом взяла ее за руку.
— Тяжко тебе было?
— Очень, бабушка.
— Теперь я рядом. Я помогу, внученька.
Устя кивнула.
И молчала, потому что горло, словно удавкой перехватило. Она не одна?! У нее есть поддержка?
Прабабушка поняла, что девушка сейчас разрыдается в голос, и рукой махнула.
— Посиди пока так, а я Дарью посмотрю...
Устя и сидела.
Наблюдала, как прабабушка осматривает няню, как что-то делает, но что? Она пока не понимала. Сила есть, да знаний нет, а без них хоть ты обсмотрись — не повторишь.
А и ладно.
Прабабушка приехала намного раньше, чем в той истории, она научит, она подскажет... Сделать-то Устя и сама сделает, она сейчас на многое способна. Но есть вещи, которые она должна еще узнать. Есть, и вещей таких множество.
Наконец, осмотр был закончен, и Агафья потянулась всем телом. Совсем по-молодому, и не скажешь, что через пять лет умрет она...
Сама ли?
Устю как иголкой кольнуло.
А и правда? Сама ли помрет прабабушка, или кто еще добавит? Не просто ж так рощи вырубаются, волхвы и волхвицы под корень изводятся! Неладное что-то творится в Россе...
А что?
Надобно об этом с бабушкой и поговорить. Только всего ей не раскрывать, нельзя.
Устя не знала, откуда возник этот запрет. Просто чуяла. Глубоко под сердцем, жила в ней уверенность. Надо — молчать. О том, что с ней случилось, откуда она пришла, как благословила ее матушка Жива — молчать! Не то хуже будет, куда как хуже...
— Проводи-ка меня, Устяша, в мою горницу. Там и побеседуем, а то, вон, Дарья уши навострила, сейчас шевелить ими начнет, как в детстве.
Няня фыркнула и повернулась к стенке.
— Вот и правильно. Поспи, Дарёна, поспи. Сон — он лечит. И не думай ни о чем, не надобно тебе... спи...
