Огляделась... вот и нож на небольшом столе, в столешницу его острием воткнули. Хлеб им нарезали, и горбушка рядом. Устя дернула руками раз, еще один...
Есть!
Веревки соскочили с запястий. Связывали не туго, да и что одна девка может против шести мужиков? Считай, только пищать и плакать!
Устя этим заниматься не будет.
Хлеб отправился за пазуху, веревка туда же, на всякий случай, нож Устя крепко сжала в руке.
Она не умеет убивать. Но — убьет!
Ударит — это без сомнения.
Никто из наемников ее не пожалеет. Ну и она не будет беспомощной жертвой! Довольно — прошлую жизнь ей испоганили, теперь и эту хотите?
Не будет по-вашему!
Оглядываясь на каждом шагу, Устя выскользнула из домика — и зашла за одно из деревьев.
Шаг, другой... а потом найти ее уже и невозможно, в осеннем-то лесу. Как хорошо, что похитители ее не раздевали! Как была, так и связали!
Душегрея на ней хоть и плохонькая, но от осеннего холода пока убережет. И сапожки хорошие, крепкие и теплые.
Когда не заблудится — справится. Но пока главное уйти от преследователей. Ежели это лес, то лес у нас по правому берегу государыни Ладоги. Лес... да, вверх по течению.
А значит, надобно нам на север — и выйти к реке. А там уж она домой доведет...
Устя подняла голову. Посмотрела на звезды.
Север?
Ага, ей — туда. И Устя, не обращая внимания на шум и крики за спиной, поспешила к реке. Пусть наемники сами с медведем договариваются. А у нее свои дела.
— Птичка в клетке?
— Да, боярин.
Истерман, строго говоря, боярином не был, но что там наемнику? Авось, язык и не отвалится, почествовать? Ему и ничего, а боярину приятно.
— Передай главному, — Истерман достал из кармана кошель, в котором звенело серебро. — Завтра остаток отдам, как приеду.
— Хорошо, боярин. Будет, как скажешь.
— Что девка?
— Спит. Мы ей зелье заморское дали, на платок капнули, да и к морде прижали. Она и спит...
— Понятно. Не тискали, не лапали?
— Пока нет, боярин. Ты ж сказал...
— Я от своего слова не отказываюсь. Все, передай Хорю, к полудню будем.
Наемник поклонился — и убрался восвояси.
Истерман довольно потер руки.
Все складывается, как нельзя лучше. Уже завтра Фёдору будет наплевать на заносчивую девку. Может, дня три потешится. А потом...
У всех девок между ног одно и то же, Руди знает. И одна не лучше другой. Чего ради них рисковать? Чего себя переламывать? Поиграет Феденька, да и кинет ее...
Может, потом и Руди испробует, что останется. Видно будет.
Что ж.
Завтра, к полудню...
Медведь потешился на славу.
Два человека, три лошади. И злобный, как хорек, Хорь, который обнаружил, что птичка улетела.
Ни бабы, ни веревки.
По лесу неслись такие ругательства, что листья с деревьев опадали. Впрочем, кроме листьев никто и не реагировал.
Устинья уже была достаточно далеко и не слышала, наемники, хоть и были рядом, и не такое слыхивали. А медведь...
А медведь был доволен и счастлив.
Он и с собой мясо унес, и знал, что большая куча мяса осталась в лесу. И он завтра еще за ней придет. Мелкие хищники столько не слопают, не унесут, ему еще останется мно-ого...
Он наестся, и уляжется спать. И будет крепко спать, до весны.
Зов не обманул.
Хороший зов, правильный.
Медведь его запомнил. Случись что он снова придет. Мясо — тоже хорошо. Правильно.
И медведь с удовольствием заглотил кусок конины.
Устя вышла к Ладоге достаточно быстро. И едва не расплакалась от облегчения.
Да, река, пока еще не город. Но — государыня Ладога! Широкая, раздольная, свинцово-серая в ночной темноте. А еще... холодно!
В лесу тоже не радостно, но рядом с рекой и вовсе грустно. От нее влага, сырость, промозглость...
Так что Устя кое-как спустилась к воде, благо, берег был пологий, и от души напилась. Потом съела хлеб и еще попила воды.
И спокойно пошла вдоль берега, по траве, вниз по течению. Рано или поздно она выйдет к городу. Искать ее?
Может, и будут. Да кому в голову придет, что она так поступит?
Что бабе положено?
Правильно, с воплем ужаса по лесу метаться, пока ее не сожрет кто. Или разбойники не найдут.
Вот и ладно. Пусть кто хочет, тот и бегает, а ей некогда.
Ей домой пора, там, небось, маменька себе места не находит.
Устя крепко сжимала нож, и шла домой.
Она не задумывалась о том, что хорошо видит в темноте. Ее не удивляло, что она никого не встретила на своем пути, ни птиц, ни зверей. Да что там!
Ночные бабочки — и те к ней не подлетали.
Внутри ровно и спокойно горел черный огонек. И Устя ничего не боялась.
Умирать — не страшно и не больно. Она уже умирала, она знает...
Река медленно катила свои волны, шептала что-то юной волхве. Успокаивала, как могла.
Все ты делаешь правильно, Устяшшшша, все хорошшшо...
Среди ночи проснулась старая волхва.
Сердце сдавило. Трепыхнулось, опять отпустило...
Неладное что-то.
Устя?
А больше не за кого ей было волноваться. Что-то неладное творится с внучкой, бабушка то понимала, а сделать ничего не могла, слишком она далеко. Слишком. Только и оставалось, что молиться. Села на лавке, зашептала просьбу к Живе-матушке...
Долго звать не пришлось — отозвалась Богиня.
Словно солнышком теплым повеяло, и поняла Агафья, что происходит.
Плохо сейчас Устинье.
