Многие подозревали Скарамуша в бессердечии. То же подозрение вызывает и чтение его «Исповеди», столь щедро снабдившей меня фактами этой необычайной биографии. Первая часть нашей истории началась в тот день, когда, движимый любовью, он отверг славу и достаток, которые сулила ему служба привилегированному сословию. В конце повествования он, движимый всё той же любовью, покинул людей, дело которых защищал, тем самым отказавшись от завоёванного высокого положения.
Итак, лишь за первые двадцать восемь лет своей жизни этот молодой человек успел дважды сознательно поступиться ради других блестящими возможностями, открывавшими ему путь к богатству и почёту. Казалось бы, того, кто способен на подобные поступки, глупо обвинять в бессердечии. Но Андре-Луи Моро из какой-то прихоти поддерживал заблуждение, разносимое молвой. С юных лет попал он под влияние учения Эпиктета и потому намеренно демонстрировал характер стоика, то есть человека, который никогда не допустит, чтобы его чувства возобладали над здравым смыслом или чтобы сердце управляло головой.
По призванию и темпераменту он, конечно, был актёром. Точнее, Скарамушем — автором и исполнителем ролей в организованной им труппе Бине, где и нашёл он некогда своё призвание. Не откажись Моро от поприща сцены, его гений мог бы расцвести и превзойти славой гений Бомарше и Тальма вместе взятых. Однако, бросив актёрское ремесло, Моро не избавился от актёрского темперамента и с тех пор, куда бы ни шагал по пути жизни, воспринимал её как сценическое действо.
Подобный темперамент — явление довольно-таки распространённое, хотя, как правило, и утомительное для окружающих. Андре-Луи Моро в этом смысле был исключением из правила и заслуживает внимания благодаря непредсказуемости того, что сам он назвал «конкретными проявлениями». Этой непредсказуемостью он был обязан своему врождённому чувству юмора. Умение подмечать во всём смешное никогда ему не изменяло, только Андре-Луи не всегда его обнаруживал. Оно осталось с ним до конца. Правда, в этой, второй части нашей истории, юмор его изрядно приправлен горечью, неразделимой с крепнущим убеждением в безумии мира. Ведь в мире оказалось куда больше зла, чем полагали древние и не слишком древние мудрецы, от учения которых наш герой пытался почерпнуть здравомыслия.
Он бежал из Парижа в то самое время, когда перед ним открылась блестящая карьера государственного деятеля. Он принёс её в жертву безопасности близких ему людей — Алины де Керкадью, на которой собирался жениться, господина де Керкадью, своего крёстного, и госпоже де Плугастель, как выяснилось, его матери. Бегство обошлось без приключений — документ, выданный представителю Андре-Луи Моро и предписывавший должностным лицам оказывать предъявителю оного любую потребную помощь, устранил все препятствия.
Они ехали в дорожной карете по Реймскому тракту на восток. Чем дальше они продвигались, тем чаще попадали в скопления войск и тем сильнее задерживали их продвижение нескончаемые интендантские обозы, лафеты и прочее хозяйство армии на марше. В конце концов дальше ехать стало попросту невозможно, и пришлось свернуть на север, к Шарлевилю, а уже там вновь на восток, минуя позиции Национальной армии, которой по-прежнему командовали Люкнера и Лафайета. Армия выжидала. Противник готовился к наступлению и за последний месяц сосредоточил на берегах Рейна крупные силы.
Франция бурлила, неотвратимость вторжения привела народ в ярость. На беспрецедентно наглый, полный угроз манифест герцога Брауншвейгского французы ответили штурмом Тюильри и ужасами десятого августа. Правда, герцог только подписал манифест, а настоящими авторами этого опрометчивого манифеста были граф Ферзен и королева. Манифест выпустили ради спасения короля, но достигли противоположного результата: по-видимому, угрозы самым прискорбным образом ускорили гибель низложенного монарха.
Впрочем, господин де Керкадью, сеньор де Гаврийяк, путешествовавший под защитой крестника-революционера, к безопасной гавани за Рейнскими рубежами, эту точку зрения не разделял. Кантен де Керкадью усматривал в бескомпромиссном заявлении герцога уверенность хозяина положения, обладающего достаточной властью и располагающего средствами исполнить своё обещание. Ну какое там ещё сопротивление? Путешественники обгоняли растянувшиеся колонны голодных, необученных, скверно одетых и чем попало вооружённых новобранцев. Какой отпор мог дать этот сброд великолепно вымуштрованным и снаряжённым семидесятитысячной прусской и пятидесятитысячной австрийской армиям, усиленным двадцатью пятью тысячами эмигрантов — цветом французского рыцарства?
